Фантастика 2026-194 - Мария Геррер

Карницкий сходил в людские, подивился, как довольный Марчук уплетал пирожки с капустой, будто вовсе не переживает о грядущем разговоре. Самому Адриану кусок в горло не лез. За завтраком он едва притронулся к вареным яйцам, смог лишь выпить яблочного компоту. Еще и Любава на него смотрела гневно, когда он говорил графу о встрече. Наверняка решила, что Карницкий будет просить ее руки.

Адриан думал, что не сможет уснуть, но провалился в сон сразу же. Даже легкий женский аромат, впитавшийся в перины, не помешал.

Проснувшись от стука в дверь, Карницкий, как это часто бывает после дневного сна, не сразу понял, где он находится и какой нынче день. Ему снилась невообразимая мешанина из всего, что было с ним в последнее время. То он стрелялся с графом Порываевым, а после выстрела увидел на его месте Женю Сомова с нелепой коробочкой; то женился на Любаве, а после нёс ее на руках в жарник; то вдруг обнаруживал себя в деревне, доящим коров, а Любава макала пальчик в молоко и говорила, что он плохо старается.

Стук повторился.

— Ваше благородие! Просили разбудить-с! Его сиятельство скоро вас примет-с!

— Зайди! — крикнул Адриан. — Помоги одеться.

— С вашего позволения-с, — сказал лакей и вошёл в комнату.

Карницкий ополоснул лицо нагревшейся за день водой, причесался, натянул не глядя всё, что предложил ему слуга, и сел на стул в ожидании нужного времени. За окном нещадно палило солнце, мерзко жужжали мухи. Адриан тут же вспотел, несмотря на легкий камзол.

Что скажет Марчук? Что он выдумал? По мнению Адриана, от любого довода можно отмахнуться, сославшись на недавнюю болезнь дочери. Не помнит никого? Слаба умом стала. Собак боится? Так ведь горячка разум повредила. Хочет невесть чего? Да юна совсем, откуда в таких летах разумению взяться? Вот пойдёт замуж, сразу остепенится да успокоится. А вы, господин Карницкий, не хотите ли Любавушку нашу в жёны взять?

— Ваше благородие, — негромко позвал лакей. — Пора.

Сердце Адриана колотилось с бешеной скоростью. Наверное, так себя чувствуют осужденные, поднимаясь на плаху. Словно сейчас предстоит не участь Любавы решать, а его участь, Карницкого.

Путь до кабинета оказался до жалкого коротким, и там уже переминался с ноги на ногу Марчук, который даже не удосужился переодеться.

— Наконец-то. Сделай лицо повеселее, а то будто на казнь идёшь, — сказал Марчук.

Карницкий вздрогнул.

Граф Порываев сидел за столом в полумраке, окно прикрыли занавесью, чтоб было не так жарко. Возле его сиятельства стоял наполовину опустошенный графин с лимонной водой. У Карницкого тут же пересохло в горле. Да и живот напомнил о бездарно пропущенном завтраке.

— Что же, господа орденцы, закончили уже расследование? Признаться, я и не представляю, как вы намереваетесь заставить меня отказаться от дочери. Или, может, вы поняли, что с Любавой всё хорошо, и пришли распрощаться? Несмотря на ваше приятное общество, Адриан, я буду рад вашему уходу. Надеюсь, вы понимаете мои чувства.

Карницкий кивнул, но промолчал. Ему казалось, что если он попытается открыть рот, то тут же всё испортит своими признаниями.

Марчук же, нисколько не смущаясь ни тому, что граф подчеркнуто его не замечал, ни отсутствию стульев, шагнул вперёд.

— Ваше сиятельство, должен признать, что пребывание в вашем доме изменило мои ошибочные представления о благородных господах. Я увидел, что вы, ваше сиятельство, благородны не только по крови, но и по духу. Вы высоко цените свою честь и доброе имя, принципиальны и бесстрашны. Обычно при виде нас у людей трясутся поджилки, они лебезят перед нами, заискивают и стараются ублажить, только чтоб мы не назвали кого-то из них иномирцами. Вы же совсем иной человек. Даже страх за собственную дочь не позволил вам переступить через ваши убеждения. Потому вы и отправили меня в людскую, хотя я человек вольный и не должен бы спать вместе с холопами.

Даже к концу хвалебной речи выражение лица графа не изменилось. Он привык к лести и, скорее, насторожился от слов Марчука.

— Хоть я и не знаком с вашими детишками, однако я убеждён, что вы воспитали в них те же качества. Честь превыше всего! Доброе имя рода выше сиюминутных капризов! Разве не так, ваше сиятельство?

— Рад, что даже человек из народа сумел уловить это, — сухо согласился граф.

— Я слышал, что барышня до болезни была чистой и светлой душой. Невинной, как небесное создание. Она пожалела беспородного щенка и сама его выкормила! Не каждый день встретишь столь доброе сердце. Уверен, что барышня никогда не позволила бы как-то рассердить вас или расстроить матушку, она скорее бы ранила себя, чем причинила боль кому-то другому. Была послушной, преданной и смиренной.

— Да-да, к чему ты клонишь?

— Та, прежняя Любава, никогда бы не посмела опозорить семью. Прежняя Любава ни за что бы не пришла к малознакомому мужчине в комнату ночью. Тем более дважды. Та, прежняя, не накинулась бы на него с объятиями и ласками, не шептала бы бесстыдные речи…

— Как ты смеешь? — взревел граф. — Вон из моего дома!

Карницкий затрясся как осиновый лист. О чём Марчук думал, когда выкладывал графу о проступке Адриана?

— И не захотела бы убежать