"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

на сына — Братислав спал, вытянув ладошки, тихо посапывал, не ведая ни о новых законах, ни о той тьме, что прокралась в дом. Щёки розовые, рот приоткрыт, веки дрожат от снов.

«Если он может сделать это с чужой… где гарантия, что однажды он не сделает это и с тобой? Или со мной?».

Страх был — вязкий, животный, но под ним, как ледяная глина под травой, медленно поднималась другая сила. Холодная, тяжёлая ненависть — не вспышка, а тяжёлый груз, оседающий на дно души.

И вместе с этим пришло понимание: пути назад нет.

Горница тонула в тяжелом, неподвижном воздухе. Густой запах воска, коптящегося в низкой свече, смешивался с сыростью, что тянулась от реки, и со сброженным духом мокрой овчины. Лучина дрожала, и тени, распластавшись по стенам, вытягивались в странные, мучительные фигуры. Огонь плескался в очаге, но Кира, стоявшая у лавки, не ощущала тепла — ладони оставались ледяными, будто сама только что вышла из студёной воды. Где-то справа, в углу, в узкой колыбели спал Братислав; его дыхание растворялось в комнатной тишине.

Дверь скрипнула протяжно, лениво, как скрипел бы мокрый сук под снегом. Звук пошёл по комнате, разрезая привычную тишину, и стало ясно: входящий не спешит, будто нарочно растягивает момент.

Кира вздрогнула — едва заметно, лишь плечи чуть повело. Она не повернулась сразу, только напряглась, будто боялась встретиться взглядом с тем, кто появился за её спиной. Внутри что-то подскочило, прилипло к горлу; она вцепилась пальцами в край лавки, как за спасение.

— Это я, — прозвучал знакомый голос, но низкий, глухой, без прежней теплоте. — Открой, что ли, свет добавь. Темно тут.

Кира медленно повернулась, едва заметно оторвав пальцы от шершавого дерева. За спиной чувствовался сквозняк от приоткрытой двери — сырой, с запахом сырости и мокрой земли. В проёме стоял Владимир.

Плащ на нём висел тяжелыми, намокшими складками, по подолу ещё стекала вода, оставляя пятна на глиняном полу. Сапоги были покрыты коркой грязи, будто он долго шёл по раскисшей дороге. Волосы прилипли к вискам, тёмные, спутанные, с торчащими прядями, как у человека, давно не знавшего отдыха.

Но сильнее всего бросались в глаза его глаза — тёмные, холодные, будто ночная вода, в которой отражается чужое пламя. В этом взгляде не было ни усталости, ни раздражения, ни даже злости; он словно сразу видел всю комнату, каждый угол, каждого её обитателя, но при этом не цеплялся ни за одну деталь. От этого становилось не по себе, словно тебя могли бы не заметить или забыть прямо сейчас, здесь, при свете трещащей лучины.

Тишина повисла тяжелым покрывалом, только огонь потрескивал в очаге, кидая свет на его мокрые сапоги. Владимир вытер ладонь о плащ, не глядя на Киру, потом резким движением снял ремень и повесил меч на гвоздь возле двери.

Запах сырости и пота усилился, смешавшись с чадом углей. Она всё стояла, не двигаясь, только глаза следили за ним, словно боялась потерять из виду.

— Ты вернулся, — прошептала Кира, но слова повисли между ними, будто капли в мутной воде.

— Да, — отозвался он хрипловато, сорвал плащ и швырнул на лавку. Плащ с глухим хлопком лег рядом с полой шапкой. — Дорога мерзкая. Лошадь чуть не убил. Но дошёл.

— Как… как прошло?

Владимир не спешил отвечать. Несколько секунд он стоял неподвижно, будто взвешивал слова, потом сказал резко:

— Нормально прошло. Закончил всё. Быстро.

— Это так говорят. Но что было на самом деле?

— А что ты хочешь услышать?

— Правду.

— Правда? Зачем тебе? Ты же всё уже знаешь. Тут болтают быстрее, чем гонцы ездят.

— Я хочу услышать от тебя. Чтобы понимать, кто… кто ты теперь.

— Кто я был, тот и есть. Только сильнее.

С этими словами он прошёл к очагу, шаги тяжёлые, залитые грязью сапоги скрипели по полу. Остановился, поставил ногу на лавку, потёр плечо, будто тело ныло после долгой дороги и боёв.

— Полоцк взял. Быстро. Могло быть хуже, кстати. Они сами виноваты — сидели и ждали, что я уйду. Ну, я и вошёл.

Кира не могла отвести взгляда от его рук — широкие, жилистые, с синеватыми прожилками. Движения его были резкие, будто ломались где-то внутри, как и весь он сейчас — чужой, тяжёлый, невозможный.

Свет мигнул на мгновение, лучина подрагивала, будто боялась потухнуть. В комнате стало ещё теснее, воздух словно уплотнился, тяжело ложась на плечи.

— Рогволода… убили?

— Да, — Владимир ответил без заминки, даже не дёрнулся, глядя прямо на неё сквозь полумрак. — По делу.

— По делу? — переспросила она, сдавленно, словно на этих словах можно было споткнуться. — Старика?

Он раздражённо вскинул голову, тень от его лица метнулась по стене, словно кинутая рука.

— Он мне отказал. Он оскорбил меня. Понимаешь? — голос у него стал резче, звонче, будто звякнули клинки. — Он плевал мне в лицо перед всей дружиной. Что я должен был сделать? Уйти? Поклониться?

Она зажмурилась на секунду, плечи её вздрогнули.

— Но… убить всех? — голос сорвался, стал глухим. — Всех мужчин рода?

Он шагнул к ней, обувь скрипнула по сырому полу. Взгляд стал острым, как холодное железо.

— Ты сейчас не лезь в то, чего не знаешь, — произнёс он сдержанно, через силу. — Это политика. Это порядок.

— Это резня, — прошептала она, едва дыша.

Владимир резко ударил кулаком по столу. Лучина затрепетала, свет метнулся по углам, а воздух наполнился острым запахом копоти.

— Не говори так! Ты не понимаешь! — голос у него сорвался, стал грубым. — Если бы я оставил хоть одного их пацана, хоть одного… через год, через два — они бы вернулись. Нож бы мне в спину воткнули. Или моему сыну.

— Понимаешь теперь?

Кира сжалась, обхватила локтями живот, будто ждала удара или холода. Голова поникла, и откуда-то снизу тянуло влагой, будто вода приближалась, готовая залить пол и унести её ноги прочь.

Владимир долго молчал, будто искал, за что бы уцепиться взглядом. Тяжело дышал, грудь вздымалась под туникой, на висках блестел пот — или то была ещё не высохшая вода. В комнате было душно, только с улицы несло сыростью, а от лучины тянуло гарью.

— А княжна? — Кира спросила, опустив голову, будто слова жгли губы. — Рогнеда. Ты тоже… это было… тоже по делу?