Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

в скулах, в подбородке, будто бы сжалось, сникло — он даже не моргнул, только побелели губы, взгляд стал каменным. Словно удар получил — негромкий, но меткий, без промаха.

— Чего? — он даже не сразу понял, ошарашенный, будто слова дошли только сейчас. — Что ты сказала?

— То, что услышал, — ответила Кира спокойно, не отводя взгляда. — Если бы могла. Но я не могу. Ты знаешь это.

Владимир напрягся, плечи стали широкими, жёсткими, как в бою.

— Ты… ты сейчас что, ревнуешь? Или мстишь? Или просто… говоришь, чтобы меня задеть?

— Я не пытаюсь тебя задеть, — ровно сказала Кира, голос не дрогнул. — Я сравниваю. Тебе можно рожать детей от кого хочешь, сколько хочешь, когда хочешь. А мне… нельзя даже подумать об этом. Хотя мы — по твоим же словам — равны.

Он провёл ладонью по затылку, замялся, шагнул ближе, чтобы слова не утонули в шуме.

— Кира, ну не начинай. Это… Ты же знаешь, у нас так не делается. У женщин… у жён князя… у них не бывает других мужей.

— А у мужей — бывает сколько хотят жён и детей, — сказала она жёстко. — Да?

— Да потому что… — он запнулся, глядя в сторону, будто искал помощь в темноте шатра. — Потому что так устроено! Это… обычай!

— Обычай удобен тем, кому даёт право, — не отпустила Кира. — Ты пользуешься. Почему бы мне не воспользоваться? Если бы могла — родила бы ещё. От другого. Чтобы знать, что у меня есть выбор.

Он уставился на неё, будто увидел впервые. В глазах металось что‑то настороженное, хищное.

— Ты… Ты бы правда так сделала?

Кира спокойно выдержала его взгляд. В комнате стало ещё тише, как перед грозой.

— Да, — ответила Кира ровно, не отводя взгляда. — Если бы могла. Раз мы «равны». Почему бы и нет?

Владимир шумно выдохнул сквозь зубы, уголки рта побелели.

— Ты сейчас говоришь так… будто специально хочешь, чтобы я взорвался. Ты понимаешь, что это… как измена звучит?

— А что? — спокойно спросила она, едва слышно. — Ты изменяешь — это законно. Я бы изменила — и что? Убили бы? Или просто перестали замечать?

Он шагнул ближе, почти навис, тень упала ей на лицо, дыхание стало горячим, с запахом мёда и усталости.

— Я изменяю не потому, что хочу. А потому, что мне нужно было получить союз. Детей. Поддержку варягов. Чтоб держать землю.

— А мне что нужно? — спросила Кира, чуть склонив голову.

— Не знаю, — вырвалось у него глухо, резко. — Скажи сама. Что тебе нужно?

Она посмотрела на него, едва заметно улыбнулась — улыбкой усталой, без радости.

— Свободы. Или хотя бы честности.

Он нахмурился, морщины прорезали лоб, брови сошлись.

— Кира… ты такая сегодня… — он замолчал, подыскивая слово, — колючая.

— Я просто говорю вслух то, что раньше шёпотом думала, — тихо бросила она.

Он резко отвернулся, налил себе мёда, отпил большой глоток, поставил рог с силой — капли мёда разбежались по столу.

— Я не хочу ссориться, — устало сказал Владимир. — У меня сегодня сын родился. Ты могла бы хотя бы не… вот это всё.

— Думать я перестать не могу, — спокойно возразила Кира. — Я смотрю на Олюву, слышу, как она кричала от боли, вижу, как ей поднесли ребёнка… и понимаю, что она теперь мать княжеского наследника тоже. А я… только мать первого. До времени.

Он резко повернул голову, в глазах полыхнуло что‑то острое.

— Ты что, думаешь, я твоего трону? Или отдам? Или… перестану считать сыном?

— Я думаю, что теперь у тебя выбор, — произнесла Кира с тихой уверенностью. — А выбор делает мужчин жестокими. Всегда.

Владимир подошёл вплотную, ухватил её за плечо, пальцы легли крепко, почти больно.

— Послушай. Братислав — мой сын. Первый. Я его никому…

— Но ты уже наплодил второго, — перебила его Кира жёстко. — И третьего тоже наплодишь, если понадобится. И четвёртого.

Владимир закрыл глаза, будто собирался с силами, сдерживал что‑то внутри.

— Ты хочешь, чтобы я перестал? Чтобы никого больше не брал? Только тебя?

— Хочу, чтобы ты признал: мы никогда не были равны, — спокойно сказала она. — И что твоя свобода — это моя боль.

Он задумался, сжал челюсти, взгляд стал тёмным, напряжённым. Вся тяжесть этих слов легла на него на мгновение, он по‑настоящему задумался. Но ненадолго — быстро вернул себе прежнюю уверенность.

— Кира… ты… — он опустил руку, сдвинулся чуть в сторону, — ты знаешь, что я не могу жить иначе. Я князь.

— Я знаю, — ответила она устало. — Вот поэтому и сказала: будь у меня возможность… я бы тоже родила от кого-то другого. Хоть раз в жизни сама бы выбрала.

Владимир горько усмехнулся, плечи у него опустились, как будто из него вынули весь воздух.

— Вот тут ты меня добила, — сказал он, не отводя взгляда. — Это даже не о ревности. Это ты мне показываешь, что можешь жить без меня. И хочешь.

— Я уже живу без тебя, — тихо ответила Кира. — Просто в одном лагере.

Он долго смотрел на неё, в этом взгляде было всё: обида, злость, усталость, непонимание и что‑то новое, тяжёлое, с чем он не знал, что делать. Он будто оценивал её заново, не как женщину или жену, а как противника, равного по силе.

Потом сказал, не сразу, слова шли медленно:

— Ты всё равно не смогла бы. Родить ещё, я имею в виду. Ты… — он запнулся, взгляд стал мягче, — ты же… после родов… врачи говорили…

— Знаю, — ответила Кира. — Знаю, что не смогу. Поэтому и говорю: если бы могла — сделала бы.

— Чтобы уколоть меня?

— Чтобы вернуть себе хоть что-то, — сказала она. — Хоть иллюзию равенства.

Он хмыкнул, коротко, без радости.

— Равенства не будет. Ни у кого.

— Тогда не говори это слово, — ответила она.

Он кивнул. Медленно, с усталой тяжестью в каждом движении.

— Ладно. Понял, — тихо сказал Владимир, и голос у него стал ровным, как после долгой драки.

Повисло молчание. Тяжёлое, вязкое, ни один из них не пытался его нарушить. В палатке было слышно, как кто‑то