Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Ма, ты всё время говоришь потом, — упрямо произнёс Братислав, подбородок его дрожал, голос становился тоньше.

— Потому что ты маленький, — ответила Кира, чуть сжав его плечо, не повышая голоса.

— Я не маленький, — заявил он твёрдо, вскинув брови, словно это был спор за что-то очень важное.

— Маленький, — повторила она, тихо, будто пыталась убедить не столько его, сколько себя.

— Нет! — выкрикнул он, ударив ладонью по её груди, без злости, просто с отчаянием, словно хотел прогнать всю тяжесть, что вдруг навалилась между ними.

— Я хочу знать, — выдохнул он, отвернувшись, но тут же снова прижался к ней щекой.

Кира медленно провела ладонью по его лицу, по мягкой детской щеке, стараясь запомнить тепло.

— Я знаю. Но если я скажу… ты не поймёшь. И тебе будет хуже, — произнесла она глухо, словно проглатывая эти слова вместе с собственной болью.

— А тебе? — спросил он не сразу, задумчиво, глядя на неё снизу вверх.

Она застыла, на секунду перестала дышать.

— Мне… плохо, — выдохнула она наконец, сдавленно.

Он немного помолчал, взгляд его был серьёзен, чужой для такого возраста.

— А папа сделал плохо?

Кира обняла его крепко, прижимая к себе, как будто только так можно было не дать развалиться всему этому миру.

— Он сделал то, что сделал, — сказала она, в голосе прозвучала усталость, в которой не было ни оправдания, ни обвинения.

— А так можно? — тихо спросил он, глядя куда-то в угол, будто оттуда мог прийти настоящий ответ.

Кира наклонилась, коснулась губами его макушки, волосы пахли сном и домом.

— Нет. Так нельзя, — прошептала она, слова тонули в темноте.

Он снова притих, прижался к ней плотнее, и в комнате повисла тишина. Только слышно было, как Братислав посапывает и невпопад перебирает ткань её рубахи, будто боялся отпустить.

Прошло несколько долгих минут. Тишина стала вязкой, почти осязаемой. Потом он снова заговорил, совсем тихо:

— Ма… а если он опять сделает?

Кира закрыла глаза медленно, дыхание стало тяжелее, и темнота за окнами будто стала ближе.

— Тогда… тогда мы будем думать, что делать, — сказала Кира тихо, почти шёпотом, будто боялась, что слова эти разлетятся в темноте и больше не соберутся.

— Вместе? — спросил он, подняв голову, глаза у него уже слипались, но вопрос был серьёзный, требующий настоящего ответа.

Она кивнула, чуть склонившись к нему.

— Вместе.

Он зевнул широко, прижался к её шее, обнял за неё маленькими руками, цепко, как будто мог удержать её в этом мгновении.

— Ма, я хочу спать, — пробормотал он, голос уже тянулся в сон.

— Спи, — ответила она, тихо гладя его по спине.

— А ты? — спросил он, не открывая глаз.

— Я ещё посижу, — прошептала Кира, смотря куда-то в сторону окна.

Он кивнул сонно, будто понял, и вскоре дыхание его стало ровным, спокойным, будто всё, что было — осталось где-то по ту сторону сна.

Кира осторожно поднялась, не разжимая рук, держа сына у груди. Его вес был тёплым, привычным, и в этом тепле — всё, что у неё осталось. Она подошла к окну, встала так, чтобы видеть реку.

Снаружи Волхов темнел под ночным небом; ледяные пласты вздрагивали, вода под ними глухо стонала, будто дышала сама земля. Воздух был неподвижен, тяжёлый, пропитанный сыростью и чем‑то тревожно живым.

Кира стояла, глядя в эту тьму, как в бездну. Губы её дрогнули. Слова вырвались сами, почти без звука, не сыну уже — себе:

— Всё. Мы уже не вернёмся.

Она прижала Братислава ближе, так что его дыхание коснулось её шеи.

— Никогда.

Глава 67. В сердце гниющего сердца

Киевский ветер тянул с Днепра, насквозь тёплый, но от этого не становилось легче — напротив, всё сильнее бил в лицо терпким запахом сырости, стухшей древесины, влажной золы и того густого дыма, который висел над городом с самой весны. Казалось, ни дождь, ни время не могли стереть этот налёт — он въелся в камень, в резные наличники, даже в ладони людей, что ходили по этим дворам.

Кира медленно поднималась по деревянным ступеням — по одной, осторожно, будто под ногами могла разверзнуться пустота. Она прижимала к себе Братислава: мальчик засыпал, но всё равно тёр кулачками глаза, мотал головой, сопел в её шею и изредка цеплялся маленькими пальцами за рукав её рубахи. Тяжесть собственного тела, ребёнка и дня давила на Киру, но она шла, не замедляя шаг — только глубже вдавливала подбородок в плечо.

Слуги шли следом — бесшумно, почти незаметно, сгорбленные, будто и не люди, а тени на полу, которые могут исчезнуть при первом резком движении. Они старались не поднимать глаз, не смотреть ни на стены, ни друг на друга, будто вся их жизнь сейчас зависела от того, не потревожат ли они этот старый сруб случайным взглядом.

Перед входом в терем выстроились трое дружинников, широкие, в шерстяных кафтанах, с тёмными лицами и густыми бровями. Они даже не глянули в упор — только чуть кивнули, почти незаметно, будто признавали: ты есть, но дальше не наше дело. Один стоял у самой двери, опершись на топорище, двое по краям, словно срослись со стеной.

Старший буркнул низким, сдавленным голосом:

— Княгиня… проходи. Только… осторожно там. Пол скрипит.

Его щека дёрнулась, глаза скользнули по ступеням, по Кире, будто он чего-то ждал — и сразу отвернулись, не задерживаясь.

— Почему скрипит? — тихо спросила Кира, сама не зная, зачем. Больше, чтобы заполнить эту неловкую, затхлую тишину.

Дружинник коротко дёрнул плечом — не то чтобы отмахнулся, не то чтобы пожалел, что сказал лишнее.

— Да кто его знает. Старый он. Никто… никто толком не чинит, — ответил дружинник, и в голосе прозвучало что-то неуверенное, будто оправдание.

Кира шагнула внутрь. Воздух в сенях обрушился ей в лицо плотной, влажной волной, и она машинально задержала дыхание — казалось, запах был настолько тяжелым, что его можно было разрезать ножом.

Сырость, липкая и вязкая, вползала под кожу. Плесень таилась в углах, под старыми досками, где что-то темнело, рассыпалось, и от этого казалось, что пол живой, чуть пружинит. Дым, давно застывший в балках и трещинах, отдавал горечью, будто в очагах не смолкали дрова ни зимой, ни