Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Кира повернулась к нему, глаза блеснули от сдерживаемого гнева:

— Если она упадёт — отвечать будешь ты.

— Ты меня учить вздумала? — удивление в голосе было явным, но не настоящим, больше для вида.

— Да, — спокойно ответила Кира.

Владимир усмехнулся, склонив голову, в глазах промелькнула тень раздражения:

— Смелая стала.

— Нет. Просто… — Кира сглотнула, голос её стал тише, но твёрже, — просто предел есть.

— Предел? — Владимир поднял бровь, будто не понял. — Женам князя пределов нет. Стоите и сидите там, где я скажу, — слова его были холодными, отчуждёнными.

Рогнеда резко повернулась к Кире, голос зазвенел:

— Вот! Слышала? Слышала, смердовка?

Кира медленно обернулась, встретила взгляд Рогнеды:

— Знаешь, ты можешь называть меня как хочешь. Это ничего не меняет, — сказала она тихо, но в голосе не дрогнула ни одна нота.

— Конечно, не меняет! Потому что ты никто! — выкрикнула Рогнеда, голос стал пронзительным, почти сорвался.

— Но я здесь, — Кира ответила спокойно, — и ты этого не переносишь.

Рогнеда вскочила, так резко, что лавка качнулась:

— Да как ты смеешь…

— Сядь! — рявкнул Владимир, и в голосе его не было ни жалости, ни колебания.

Рогнеда осела обратно, как будто её резко стукнули — плечи её поникли, в лице застыло бессильное зло.

Олюва приподняла рог, ухмыльнулась:

— Ну всё… теперь точно начало, — проговорила она с ленивой усмешкой. — Молодец, князь, устроил нам зрелище.

Владимир резко повернулся к ней:

— Замолчи уже, пить умеешь — говорить нет.

Олюва фыркнула, склонила голову, но больше не сказала ни слова.

Владимир снова повернулся к залу, на миг задержал взгляд на каждом, будто хотел убедиться, что его услышали. С тёмных углов донёсся глухой шум, запах мёда и дыма снова наполнил зал — и под этим привычным пиршественным гулом осталась тень незримой войны, где каждое слово было шагом к разрыву.

— Жёны — мои. Все. Это — сила князя. Сила дома. Кто рыпнется — тому плохо будет, — сказал Владимир, не поднимая голоса, но в каждом слове звенела угроза.

Варяг, сидевший рядом, шепнул вполголоса, будто сам себе:

— А если сами рыпнутся?

— Заткнись, — оборвал его другой, бросив хмурый взгляд. — Не шути так.

Но Кира услышала. Глухой шум зала не мог скрыть смысла.

Она медленно поднялась, двигалась осторожно, но решительно.

— Я отведу Шепулу, — сказала она, и в голосе не было просьбы, только твёрдость.

Владимир резко обернулся, взгляд стал тяжёлым.

— Сиди, — бросил он.

— Она плохо себя чувствует. Ей нельзя здесь быть, — Кира не отвела взгляда.

— Я сказал — сиди!

— А я сказала — нет, — Кира стояла уже рядом с Шепулой, наклонилась к ней.

Рогнеда хлопнула ладонью по столу, серебряные браслеты дрогнули:

— Господи, да заткни её кто-нибудь!

Владимир резко вскочил, лавка скрипнула под ним, гул зала смолк в одну секунду.

— Сядь, — выкрикнул он.

— Нет, — твёрдо ответила Кира.

— Кира, не заставляй меня… — в голосе прорезался металл.

— Ты уже заставил, — голос Киры был ровным, но в нём слышалась усталость. — Привёл нас сюда, как товар. Пусть смотрят? Пусть считают трофеями?

Шёпула зажмурилась, сжала руки на коленях.

— Кира… не надо… — прошептала она.

Кира взяла её за руку, нежно, поддерживающе.

— Вставай, — сказала ей.

— Не разрешаю! — проревел Владимир, шагнул к ним, будто хотел схватить.

Кира повернулась, остановила его взглядом:

— Запоздало, — сказала тихо, но твёрдо.

Шёпула с усилием поднялась, двигаясь тяжело, медленно, но всё же поднялась, оперлась на Киру.

Владимир шагнул было вперёд, рука дрогнула, но варяг слева тихо, почти незаметно, бросил ему:

— Князь… не трогай сейчас. Люди смотрят.

Зал сжался в одну точку — все взгляды устремились к ним, воздух был густой, вязкий, будто сгустился от напряжения.

Владимир замер, глаза его сузились до щёлок, губы сжались, и вся сила, что только что наполняла зал, вдруг стала зыбкой, ненадёжной.

— Уведи. Но завтра… мы поговорим, — Владимир произнёс это глухо, будто отдавал не приказ, а предупреждение.

— Завтра, — тихо согласилась Кира. — Не сегодня.

Она аккуратно поддержала Шепулу под локоть, и вместе они двинулись к выходу, шаг за шагом, не спеша, но с каким-то скрытым упрямством.

Рогнеда выкрикнула им вслед, голос её дрожал от злости и обиды:

— Да вы обе пропадёте!

Олюва махнула рогом, остатки мёда плеснулись на край стола, усмехнулась лениво:

— Да уж… интересно будет посмотреть.

Кира не обернулась, не остановилась. Всё внутри сжалось — от холода, от злости, от осознания, что осталась за ней не пиршественный зал, а поле, где каждый взгляд ранит, где каждое слово становится оружием.

«Это не пир. Это поле боя».

Когда за ними захлопнулась тяжёлая дверь, шум, рёв, смех и крики остались по ту сторону — густой, как дым над углями, едкий, прилипчивый. Новый, другой воздух встретил их в коридоре — пахнущий сыростью, ветром и слабым, упрямым светом лампад.

Глава 69. Урок ненависти

Несколько лет спустя

Сени тянулись полутёмные, сырые, стены будто покрылись плесенью, а воздух стоял тяжёлый, сырой — пахло старыми тряпками, вымокшей соломой и затхлым деревом. Каждый шаг отзывался глухим поскрипыванием половиц, будто в их нутре затаилась вода, и дерево под ногой дышало, продавливаться стало легче, чем прежде. По щербатым доскам валялись деревянные лошадки — потрёпанные, с облупившейся краской, рогатые человечки с отколотыми руками, и рядом лежала обломанная игрушечная секира, как настоящий трофей маленькой войны.

Всё это перемешивалось с плачем — резким, дерущим слух, будто что-то драло внутренности: детский, сырой, как глоток воздуха в мороз.

Кира едва не споткнулась, ускорила шаг, чувствуя, как холод давит на плечи. За поворотом, где стена уходила тенью в глубину, она увидела их сразу. Изяслав сидел на полу, красный, растрёпанный, волосы лезли на глаза, лицо перекошено плачем; он прижимал ладонь к колену, рядом по полу уже размазалась тёмная, почти чёрная полоска грязи, будто сама боль расползлась вокруг.

Напротив стоял Братислав — тоже весь в слезах, но подбородок выдвинул вперёд, держался как-то упрямо, будто наперекор всему миру. Его плечи подрагивали, губы сжаты, и только по щекам бежали мокрые дорожки.

— Смердич! —