"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Дождь в те двое суток шёл без перерыва.

Двадцатого вечером пошло, двадцать первого сеяло весь день, и ночью тоже, и поле за конторой стояло с лужами в колеях.

Работы не было никакой.

Мы в такие дни занимаемся тем, чем занимаются все стоящие хозяйства: чиним то, что доломали за месяц, чистим комбайны, точим ножи, вывозим зерно с тока и стоим в мастерской, потому что там сухо.

Ток при этом не стоит.

На току в дождь хуже всего: зерно везут сырое, ворох греется, и его надо перелопачивать, а сушилка одна и не тянет. Бабы работали в две смены, и Нина в те дни отстояла три ночных подряд.

Я двадцать первого весь день таскал зерно на сушилку и обратно.

К вечеру у меня промокли сапоги, портянки и всё остальное, и я в первый раз за лето по-настоящему замёрз — не продрог, а именно замёрз, до костей, так что зубы стучали, пока мать не дала горячего.

Мать сложила лист пополам.

Сложила очень аккуратно, по старому сгибу.

— А ты, — сказала она, — тридцать первого июля за столом это знал?

Вот тут надо остановиться.

Моя мать за всю мою жизнь — за обе мои жизни — кричала на меня три раза.

Первый раз в семьдесят третьем, через неделю после похорон, когда я не пошёл в школу. Второй — в семьдесят пятом, из-за мотоцикла. Третий был сейчас.

— Знал.

Она встала.

— Знал.

— Мам.

— Ты знал тридцать первого июля! — Это она не крикнула, а выговорила громко, — а потом уже крикнула. — Ты сидел за её столом, я в тот день с четырёх часов хлеб ставила, я плакала при чужих людях, а ты сидел и знал!

— Я не знал наверняка.

— Ты знал!

— Мам, послушай…

— Что послушай⁈ — Она стояла у стола, маленькая, в кофте, с руками в стороны, и лицо у неё было чужое. — Что мне слушать? Я на неё двадцать три года смотрела, как ты живёшь! Я одиннадцать лет молчала! Я в июне слово услышала и второй раз спросить побоялась!

— Мам.

— Она мне сказала «двадцать четвёртое», а ты сидел и молчал! Тебе три слова надо было сказать! «Осенью не выйдет»! Три слова!

Я сидел.

Я сидел и не оправдывался, потому что оправдываться было нечем, и потому что я эти три слова действительно не выговорил, и знал, почему не выговорил: потому что она в тот момент плакала, а Людка держала меня за руку.

Мать замолчала.

Она постояла ещё, потом села, потом взяла лист и стала им хлопать по столу — раз, другой, третий.

— Ладно, — выговорила она наконец.

— Мам.

— Что.

— Прости.

— За что «прости»? — Она посмотрела на меня и вдруг стала прежняя, усталая, с обычным лицом. — Ты в поле будешь. Тебя корить не за что. Виновата погода.

И вот это было хуже крика.

К Тихоновым мы пошли в четверг вечером, вдвоём.

Шли молча.

Тётя Нюра нас ждала — по селу к четвергу уже шло, что дожди и что «у Лыткиных вроде не готовятся», и она стояла на своём высоком крыльце и смотрела, как мы идём, и не двинулась, пока мы не подошли вплотную.

— Проходите.

Сели в горнице, за тот же стол.

Людка была дома. Она вышла, поздоровалась и села в стороне, у окна, и за весь вечер не проронила, наверное, десяти слов.

Говорила мать.

Мать говорила сухо и по делу, как говорят про сдачу молока: что уборки осталось на две недели, что двадцать четвёртого он будет в поле, что переносить надо, и что переносить надо сейчас, пока не наварили и не назвали окончательно.

Тётя Нюра слушала.

Она слушала, сложив руки на столе, и лицо у неё было ровное, а губы она поджала на второй фразе и до конца разговора не разжимала.

— Мясо у меня закуплено, — обронила она, когда мать кончила.

— Сколько?

— Полтуши. Лежит у Кузнецовых в погребе, у них холодней.

— Полтуши до октября достоит.

— До октября достоит, — согласилась тётя Нюра. — А до ноября нет.

Помолчали.

— Куда переносим? — спросила она.

— Как хлеб уберём.

— Это не число.

— Анна.

— Это не число, Марфа, — повторила тётя Нюра. — Я на «как уберём» людей не позову. Мне восемьдесят человек надо назвать, а из них двенадцать приезжих.

Тут она была права.

Тут она была совершенно права, и мы все четверо это понимали, и я в том числе.

— Подождём до субботы.

Три женщины повернулись ко мне.

— До какой субботы?

— До двадцать четвёртого. Погода даст — я в субботу свободен, и играем как назначено. Не даст — в понедельник садимся и назначаем число.

— Так двадцать четвёртое и есть суббота!

— Ну да. Двадцать четвёртое и есть.

Вот это и было решение, которого я потом стыдился больше всего.

Оно выглядело разумным.