Боевой 1918 год. Длинные вёрсты. Комбриг - Владислав Николаевич Конюшевский

Но снова скажу – я про это особо сильно не задумывался. Более того, считал лампасников просто отдельным родом войск, относящимся к кавалерии. Ну там – уланы, драгуны, кирасиры и казаки. Просто со своей особенностью типа житья в станицах и наличия официальной винтовки в хате. Только лишь попав сюда, понял, насколько ошибался…

Начнем с того, что казаки – это сословие. Вот как дворяне, мещане и прочее купечество. Со своими льготами и привилегиями. Но дело в том, что в семнадцатом все сословия в России отменили. Со всеми плюшками, полагающимися этим сословиям. То есть уже тут возник конфликт между властью и лампасниками. Дальше – больше. Как выяснилось, помимо конвоев и сопровождений, именно казаков использовали в качестве основной силы при подавлении самых разнообразных гражданских беспорядков внутри страны. Голодный бунт? Казаков надо слать. Волнения на заводах? Казаков надо слать. И те, к слову сказать, совершенно не стеснялись избивать людей, чем заслужили офигенно горячую «любовь» прочего народа. В общем, как бы понятнее сказать… Короче – девяносто процентов населения страны к казакам относились, словно киевские майданщики к ОМОНу.

Поэтому, когда к власти пришли те самые избиваемые, то станичники словили мощный откат. Тут впору удивляться не расказачиванию, а тому, что вообще такое понятие, как «казак», сохранилось до двадцать первого века. Выходит, простили их большевички? Раздавили лишь тех, кто с оружием в руках выступал. А остальных просто сравняли в правах с прочим народом.

Правда, в этот раз задуман несколько иной сценарий. Для терских, забайкальских, уссурийских, кубанских, семиреченских и прочих приграничных казачьих войск все останется практически, как было. Только льготы будут обусловлены не сословными привилегиями, а особенностью региона проживания. Все-таки в опасных местах люди существуют. Так что с нормальными комиссарами эти ребята станут именно теми, кем и задумывались – защитниками рубежей и первыми помощниками тем же погранцам. Ну а кто не захочет… Хм, тот сам себе злобный Буратино. Хотя, сдается мне, большинство все-таки новую власть примут нормально. Особенно если учесть, что тех перегибов, имеющих место быть в моей ветке истории, не будет допущено.

А вот донские, которым до ближайшей границы сотни и сотни километров, но которые при Краснове решили выделиться в отдельное государство, окажутся в пролете. Захотят госпослаблений – нехай ближе к Кавказу перемещаются или на Дальний Восток катят. Там их навыки к месту будут. Не захотят – будут жить у себя, но ровно в тех же правах, что и «иногородние». Без всяких гнутых пальцев и небрежно брошенного: «опять русня понаехала» по отношению к крестьянам[92].

* * *

А на следующий день о себе дали знать фрицы. Вначале, еще ночью, вернулись почти все саперные группы с докладами о выполнении задания. Ну а ближе к обеду прискакал посыльный от наблюдателей. В общем, судя по появившемуся сигналу, германцы захотели общения. Так еще бы – лишь только была восстановлена связь (провода на столбах тоже были одной из целей), как кайзеровцы стали получать массу пренеприятнейших известий. Вот и всполошились. Особенно если учесть, что многие объекты они взяли под охрану (именно туда, как мы и предполагали, были направлены снятые с фронта войска), но это не помогло. Мосты и мостики взлетали на воздух вместе с часовыми. Вот генералитет и возжелал нового общения с «бандитами», при этом постигая тяжкое для военных мозгов искусство дипломатии. Никто ведь их за язык не тянул, и поэтому за «бандитов» будет отдельный спрос и повышенный прейскурант. А я понял, почему министр иностранных дел из моего времени постоянно называет своих визави то коллегами, то партнерами, то западными друзьями. И это вместо педерастов, мудаков и ублюдков. Просто каждое не так сказанное слово в международных делах имеет свою цену. Причем в самом прямом смысле: заронился – плати[93]. Вот немчура и заплатит за несдержанность.

В общем, встреча состоялась в прежнем составе. Только на этот раз без чая. Немцы после демонстрации наших возможностей пребывали в настроении хмуром и ипохондрическом. Хотя поначалу пробовали хорохориться. Дескать, дивизия уйдет, а все, что не сможет унести – уничтожит. На что я с улыбкой продемонстрировал ту листовку, что разбрасывали над их позициями, и ответил:

– Разумеется, это ваше право. Но ведь вы не думаете, что я вам раскрыл все свои планы? И мне даже интересно, после выполнения какого из них ваши собственные солдаты взбунтуются?

Визави, насупившись, пожевал губами:

– Но ведь на прошлой встрече мы вам ясно дали понять, что вопрос артиллерии не обсуждается!

Я пожал плечами:

– В прошлый раз все железнодорожные пути были целыми. А сейчас из-за вашей несговорчивости нам предстоят траты на их восстановление. Вот в компенсацию этих затрат и возник вопрос относительно орудий.

Поспорили по этому вопросу. В процессе фриц снова начал кочевряжиться. В смысле – заберем все, что нам надо, а вы идите лесом. Мол, еще сильнее у нас напакостить просто не получится. И если вдруг среди солдат пойдут потери, дескать, на то они и солдаты, чтобы умирать во славу рейха. На что я заинтересованно уточнил:

– Относительно солдат ваша позиция понятна. А вот как быть насчет офицеров? От командира полка и выше?

Дерганый полковник напыжился:

– Что вы хотите этим сказать? Или напугать нас решили?

А мне вдруг как-то надоели все эти пляски. Сомнений в том, что додавим оппонентов, уже не было. То есть они оставляли все русские трофейные орудия и боеприпасы (захваченные после того, как «небратья» слили фронт). Оставляли патроны и снаряжение. Оставляли большую часть пулеметов. Но вот теперь встали в позу? Да хрен вам в грызло! Не знаю, с чего вообще вдруг накатило, но чувствуя уже знакомую щекотку в районе темени и вперив в собеседника пустой, ничего не выражающий взгляд, ответил:

– Я никогда никого не пугаю. Это совершенно бессмысленное занятие. Я лишь оповещаю о последствиях. А они таковы, что в случае отсутствия консенсуса никто из старшего командного состава вашей дивизии до фатерлянда не доберется.

Полковник почему-то заткнулся (я думал, он возмущаться начнет) и, невзирая на довольно прохладную погоду, утер лоб платочком. А генерал как-то даже примирительно сказал:

– Вы тоже должны нас понять. Потеря орудийных батарей всегда относилась даже не к военным делам, а являлось делом чести…

Щекотка в моей черепушке почти затихла (сука, ну вот как ее вызывать по желанию?),