Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

расправив плечи, дышал тяжело, будто только что вырвался из схватки. Грудь ходила ходуном, кровь на плече текла, застывала каплями. Лицо было каменное, скулы выпирали, губы побелели. Взгляд всё ещё упирался в Рогнеду, не моргая, будто хотел прожечь её насквозь.

Изяслав, маленький, в одной рубахе, с залитыми слезами глазами, цеплялся за отцовскую руку, сжимал её обеими ладонями, почти повисая на ней. Тело его дрожало, плечи мелко тряслись, он шептал что-то — слова терялись в шуме, но было слышно мольбу.

Только спустя несколько секунд Владимир перевёл взгляд вниз — медленно, нехотя. На лице не мелькнуло ни удивления, ни нежности. Он смотрел на сына так, как смотрят на занозу в ладони: раздражённо, сквозь усталость и злость.

Изяслав тихо всхлипнул, сжал руку сильнее. Владимир выдернул ладонь, разжал кулак, посмотрел, будто впервые увидел, кто перед ним.

— Отстань.

— Нет! — Изяслав вцепился сильнее. — Папа, не убивай её. Не убивай. Я всё сделаю, что скажешь. Только не убивай её, пожалуйста.

Рогнеда резко вскинула голову — спутанные волосы прилипли к щеке, глаза горели, но сейчас в них мелькнуло что‑то незнакомое. Она смотрела на Изяслава долго, с упрямством, будто пыталась вспомнить, где прежде видела этого мальчика, и только теперь замечала в нём что‑то настоящее, острое, живое. В уголках её губ дрогнула слабая тень боли, на миг исчезли все следы злобы — осталась только усталость и отчаяние.

Кира стояла в тени, вжавшись плечом в холодную стену, дыхание её было едва слышно, как рвущаяся на морозе нитка. Она не смела сделать ни шага, не выдала ни звука — только глаза ловили каждое движение, каждую паузу. Видела, как Владимир застывает — в нём боролись две силы, и ни одна не могла взять верх. Кулаки его дрожали, рана на плече саднила сильнее, лицо всё ещё искажено яростью, но в глазах была растерянность.

Рогнеда ждала — губы сжаты, взгляд твёрдый, спина прямая даже на коленях. Она не молила, не оправдывалась. Просто смотрела.

Изяслав дрожал всем телом, мокрые волосы прилипли к вискам, ладони всё ещё цеплялись за отцовскую руку, и в этом движении было всё: страх, надежда, последняя попытка вернуть что-то своё.

— Уведите её, — сказал Владимир наконец, хрипло. — В Вышегород.

Горница замерла. Даже факелы будто притихли.

— Сослать, — повторил он, обводя всех взглядом. — Не казнить. В Вышегород. Там и сидеть. До конца.

Изяслав всхлипнул — выдох облегчения был пронзительным, почти детским, — и рухнул на пол перед отцом, уткнувшись лбом в его ноги. Плечи у него тряслись, руки вцепились в край Владимировой рубахи. В этом движении была не сила, а какая-то обречённая покорность, страх и облегчение вперемешку.

Слуги, стоявшие вдоль стен, переглянулись тревожно, один даже сделал шаг назад. Несколько дружинников, что были ближе всех к центру горницы, почти незаметно выдохнули — тяжело, с облегчением, будто с плеч сполз невидимый груз. Никто из них не хотел видеть кровь княгини на полу, никто не хотел быть тем, кто увидит последнюю расправу — слишком много дурных примет.

В этот момент Рогнеда вскинула голову и вдруг рассмеялась. Смех вырвался хрипло, с надрывом, в нём слышалось что‑то беспамятное, чужое, будто смеялась не она, а кто‑то другой через её губы. Глаза блестели дико, зубы оскалились, на губах осталась кровь. Служанка в дальнем углу зажала рот ладонью, один из стражей поморщился, словно этот смех резал уши.

— Жалкий, — прошипела она. — Ты жив только потому, что твой щенок плачет.

Владимир шагнул было к Рогнеде, лицо его исказилось сильнее — то ли от злости, то ли от желания что-то сказать, но стражи уже подняли её под руки, волоком потащили к выходу. Она не сопротивлялась, только смеялась всё громче, хрипло, пока не захлебнулась собственным кашлем.

Изяслав срывался с места, бросился за матерью, но Владимир крепко схватил его за плечо, удержал одной рукой. Мальчик вырывался, но рука отца была тяжёлой, крепкой, будто гвоздём прибивала к месту.

Кира вдруг, не помня себя, сделала шаг вперёд. Ноги сами вынесли её из тени к свету, к гуще событий. Внутри что‑то холодело, руки мелко дрожали, но уже нельзя было отступить.

Владимир резко повернулся на её движение. Глаза сузились, губы сжались, по лицу прошла тень недоверия и злости. Несколько человек обернулись за ним, в горнице сразу стало тише, только шаги стражей и хрип Рогнеды тянулись за дверью.

— Ты что тут делаешь?

— А я смотрю на справедливость, — тихо сказала Кира.

Владимир сузил глаза.

— Сейчас не время.

— Как раз время, — она шагнула ближе. Горница снова притихла. — Ты только что её пощадил. После того, как она пришла в твою спальню, чтобы зарезать тебя. Ты пощадил только потому, что твой сын вцепился тебе в колени.

Владимир побледнел.

— Замолчи.

— Нет, — Кира сказала ровно, твёрдо. — Не замолчу. Хочешь — накажи. Ты умеешь.

Его лицо дёрнулось.

— Что ты хочешь сказать?

— То, что ты двуличен. Когда я перечила тебе — ради своего сына, между прочим — ты выпорол меня при всех. И Братислав молил тебя, молчал, дрожал — но ты не пощадил ни его, ни меня.

Кира не остановилась — ещё шаг, и ещё. Между ней и Владимиром осталось всего три шага по изрубленной досками горнице. Дружинники, что еще минуту назад переговаривались, затихли; все взгляды повернулись к ней, лица вытянулись, в глазах — тревога и непонимание. Слуги прижались к стенам, кто-то нервно перебирал четки, кто-то замер с открытым ртом.

Тяжёлое дыхание Владимира было слышно даже отсюда. Он стоял, не сводя с Киры глаз, в одной руке всё ещё держал Изяслава за плечо, другая рука сжалась в кулак, суставы побелели. Рана на плече наливалась свежей кровью, алые капли стекали по локтю, оставляя пятна на полу.

Вся дружина, стража, слуги — теперь смотрели только на них двоих. Тишина в горнице сгустилась, казалось, воздух стал густым, пахнул горячим железом и страхом. За дверью затих смех Рогнеды, только хрип остался где-то на лестнице.

В этом внезапно открывшемся пространстве между ними будто возникла ещё одна невидимая грань: Кира видела в глазах Владимира не только ярость, но и растерянность — и это было страшнее всего.

— А теперь? — она кивнула в сторону, куда увели Рогнеду. — Теперь другой твой сын просит пощады — и ты её даёшь. Хотя она пыталась тебя