Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

приметой. Он сидел в кабине, чуть подавшись грудью к приборной доске, не выпрямляясь даже на крейсерском, как будто всю дорогу уже работает. Степан, например, сидел иначе — откинувшись, руки внизу, поглядывая по сторонам. Беляев — вперёд, к цели. Цели я с такого расстояния не видел; видел Беляева. Через секунду он передал по крылу — короткий взмах ладонью вниз: внимание, заходим. Я поджался ближе к Филиппову, перешёл влево, прижал газ.

Переправа открылась слева внизу.

Понтонный мост был наполовину наведён — десяток плотов, связанных, тянулись от западного берега к восточному, не достав метров двадцать. На плотах копошились люди — мелкие сверху, в форме, с какими-то длинными жердями: вели понтоны на воду, толкали следующий. На западном берегу в два ряда стояла техника — танки, бронетранспортёры, грузовики; от них тянулась пыль по дороге. На восточном берегу, чуть выше понтона, стояла зенитная батарея — четыре спарки, я насчитал, плюс крупнокалиберный пулемёт у дороги. Спарки стояли треугольником, носами наружу, прикрывая переправу с трёх сторон.

Беляев пошёл первым, с переворотом, на двести. Я увидел, как из-под его машины оторвались эрэсы — две пары, прямые, с белыми хвостами. Они ушли по понтону вниз, и через секунду на мосту встал плотный белый всплеск; средний плот пошёл вверх, развернулся, рухнул вбок. Связка плотов разошлась, концы понесло течением. Беляев вышел из пикирования низко, у самой воды, ушёл вправо; за хвостом у него тянулась лёгкая сизая дымка от мотора.

Степан вторым, левее, по технике на западном берегу. Я не видел разрывов от его бомб — был уже в пикировании сам.

Зенитки заговорили снизу. Светлые шары пошли вверх, по дуге, ровными очередями — четыре, четыре, четыре. Один трасс прошёл прямо через то место, где я был секунду назад; тело отдало раньше головы, ручка ушла вперёд, машина нырнула. Я выровнял, повёл нос на батарею.

Пикирование пошло ровно. Семёрка тяжело набирала скорость носом вниз, прижимало в кресло, в правом ухе ровно гудел нарастающий свист набегающего воздуха. Левое шум резало наполовину, но вместе с ним резало и мир. Пальцы на ручке стояли крепко, левой держал жёстко, правая помогала только основанием ладони, без хвата. Под ногами — педали, я не давил, только касался; в пикировании педалями работают мало.

В прицеле сначала ничего не было, только размытое, потом — четыре сошедшихся точки, четыре ствола, направленных не на меня, а ниже, по уходящему Беляеву. Я довёл нос, дал гашетку. Эрэсы пошли — две пары — вниз и вбок. Первый разрыв чуть впереди батареи, вышел в реку. Второй — в позицию, плотно, с дымом и осколками. Зенитка замолкла. Замолкла, я не видел, что от неё осталось; я видел, что светлые шары больше не шли с этой точки.

Радио в шлемофоне ожило. Голос Беляева, рваный, через помехи, звучал так, будто прошёл сквозь толстую подушку: «— Седьмой — домой!»

Я понял с первого раза. Дал ручку от себя, ушёл к самой земле, у самой воды, потом за берег, в кустарник, потом за лес. Слева, метрах в трёхстах ниже, шёл Филиппов, цел, ровно держал курс. С земли стреляли вслед, но очереди ложились позади, уже не доставая.

Я задержался на цели, знаю. Две лишние секунды на выходе из пикирования, чтобы увидеть, замолкла батарея или нет. За эти две секунды по моей правой плоскости что-то стукнуло — не сильно, не разрывом, а как камешек в крышу. Я почувствовал кожей. На глаз — ничего; машина шла ровно.

Шли домой через лес, низко, с лёгкой змейкой. Беляев впереди, Степан за ним справа, я сзади, Филиппов слева. Мотор семёрки тянул ровно, без провалов. Под крылом плыли макушки сосен, плотно, без просветов. Я держался строя по хвосту Степана — не приближаясь, не отставая, ровно. Про лётную школу я ничего не помнил по этой машине; зато помнил телом, что строй держится не глазами, а постоянным мелким движением ручки и сектора газа. Это пригождалось.

Кисть правой ныла глухо, под перчаткой, — отдавала во всё запястье; я это заметил только сейчас. На взлёте и в атаке боли не было; теперь была. Я её не разжимал ни разу за весь полёт; пальцы, видимо, передержали ручку, и ожог под марлей напомнил о себе. К посадке буду перекладывать на левую совсем.

Сели один за другим.

Я выкатился к капониру, заглушил, посидел секунду — руки на ручке, ноги на педалях, и ничего не делать. Потом начал отстёгиваться. Левой работал, правой только мешал. Прокопенко уже стоял на крыле, ждал.

— Командир. Ну? — спросил он, помогая мне со спиной парашюта. — Цел, старшина. Машина — посмотрите.

Прокопенко слез с крыла, пошёл по обводу, вёл пальцем по плоскости. Считал не вслух, под нос. Я выбрался, спрыгнул на землю — приземлился на левую, правую держал. Стянул шлемофон, потёр обожжённый висок, на котором осталась полоса от резинки.

— Четырнадцать, — сказал Прокопенко, докончив круг. — Четырнадцать пробоин, командир. По правой плоскости — восемь, две навылет. По хвосту — три. По фюзеляжу — три, одна у бронекоробки, об неё и тукнуло, не пробило. В силовых — ни одной. Молодец машина. — Постоял, пощупал пальцем край пробоины, нюхнул — горело там что-нибудь или нет; не горело. — Бензопровод цел. Гидравлика цела. Радио цело — провод аккуратно прошёл осколок, в палец рядом, не задело. Тяги цели. Винт цел. Командир, вы её привели в полном строю.

— Ваша работа, старшина. — И ваша тоже. Шли вы её бережно. — Помолчал. — Кисть как? — Ноет. — Ясно. Идите к командиру. Я машину к вечеру в строй верну.

Я отошёл от семёрки, и только тут заметил, что у меня дрожат колени. Не от страха — страха в полёте я не чувствовал, просто работал. От того, что напряжение, которое держало меня всё это время от завтрака до посадки, теперь сходило, и тело искало, куда его деть. Я постоял у соседнего капонира, подождал, пока пройдёт. Прошло за минуту.

Беляев стоял у своей машины, тоже только что слез. Ремень не застёгнут, шлемофон на плече, в зубах папироса, спичку прикуривал боком от ладони.

— Соколов. Сюда. — Я подошёл. — Первый после госпиталя — нормально. Звено вернулось целым. Замечание одно: на цели висел лишнее. Две секунды. Я видел. Двух секунд — и всё, из-под тебя бы вышибли. Запомнил? — Запомнил, товарищ капитан. — Иди. Завтра скажу — что и