"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

Я смотрел на полк. Никто не двигался. Бурцев стоял прямо, читал. Прокопенко снял пилотку с головы, держал у бедра, обнажённую седеющую макушку слегка опустил. Беляев стоял с краю, чуть впереди других лётчиков, смотрел не на Бурцева, а в землю — в одну точку перед своими сапогами. Степан стоял за ним, сложив руки на груди, не двигаясь. Жорка — без шутки, без губной гармошки, без этой своей лёгкой пружинистой походки; просто стоял и слушал. Котов опустил голову, перевязанная рука прижата к боку. Филиппов закрыл глаза.

В стороне от полка, у крайней землянки, отдельно стоял Кузьмин. Не подошёл. Стоял один, гимнастёрка застёгнута до горла, в пальцах папироса. Курил мелко, часто, аккуратно — как умеют курить только те, кто давно научился делать всё ровно. На полк смотрел, на Бурцева смотрел; на меня — ни разу. Я его засёк боковым зрением и больше не сводил глаз с Бурцева.

«Враг жесток и неумолим. Он ставит своей целью захват наших земель…»

Я слушал и думал не о словах. Слова я знал. Я думал о людях, стоящих рядом со мной. О том, что для каждого из них этот голос с листа в руках Бурцева был сейчас не голосом из учебника, а голосом, который сказал им: дело такое, какое есть, не лучше. И они принимали. Не радостно, не с энтузиазмом. Принимали.

«Дело идёт о жизни и смерти Советского государства…»

Я стоял в первом ряду, между Степаном и Жоркой. Правая кисть в кармане гимнастёрки, я её туда сунул, чтобы не видна была повязка; левая опущена. Левое ухо моё ловило слова Бурцева через тонкое жужжание звона, и в этом было какое-то странное созвучие — будто речь шла одновременно отчётливо и за стеклом. От ноющей правой шёл ровный ток, не мешал, был фоном. Я стоял и слушал, и в эти минуты я был не из этого времени, и одновременно я был тут, ровно тут, в полукруге у штабной палатки 147-го полка.

Бурцев читал ровно. До конца. Когда дочитал, не объявил «всё», а просто выровнял листы, сложил их втрое, как держал, и опустил руку. В строю стояла тишина. Я мысленно отсчитал — один, два, три, четыре, пять. Никто не двигался. Слышен был только ветер в верхушках сосен над штабом.

— Товарищи, — сказал Бурцев на шестой секунде. — Не строиться. Подойдите ближе.

Полк подтянулся. Не строевым порядком — просто сделали шаг или два вперёд, плотнее. Я тоже сделал шаг. Бурцев теперь стоял в центре круга, листы держал в опущенной руке.

— Что слышали — слышали, — сказал он. — Спорить тут нечего. Враг у Березины. Дальше — Днепр. Немец идёт быстро.

Сделал паузу. Не для эффекта — посмотрел в сторону, как будто что-то проверял в голове.

— Полк наш — двенадцать машин в строю на сегодня. Из них восемь после ремонта. Каждая машина — три-четыре пробоины каждый вылет. Лётчики устаём, я знаю. Технари устаём, я знаю. — Помолчал. — Другого полка здесь нет. Других людей нам не дадут. Значит, работать будем мы. Кто хочет сказать — говорите. Не хотите — не надо.

Никто не выступил. Степан провёл ладонью по лицу — медленно, сверху вниз, от лба к подбородку, как смывают усталость. Котов опустил взгляд ещё ниже. Беляев молчал, не пошевелился. Жорка стоял ровно, без шутки. Филиппов открыл глаза.

— Будем работать, товарищ батальонный комиссар, — сказал кто-то из задних рядов. Тихо, без поднятия голоса.

Я не разглядел кто. Пожилой голос, не лётный. Может, тот самый моторист с чёрными ладонями. Бурцев в его сторону кивнул один раз — медленно, не поспешно.

— Хорошо. Все по местам.

Полк начал расходиться. Без команды, без построения. Кто куда — кто к капонирам, кто в землянки, кто к штабу. Никто не оборачивался к Бурцеву, никто не благодарил. Это не было то событие, после которого благодарят; это было событие, после которого молча расходятся каждый на своё место и берутся за то, что было до. Я стоял ещё секунду. Бурцев убрал листы под мышку, повернулся к Трофимову, который вышел из палатки во время речи и стоял за ним всё это время неподвижно. Они о чём-то заговорили — тихо, между собой. Я не слышал.

Когда я повернулся уходить, краем глаза успел заметить Кузьмина — он по-прежнему стоял у крайней землянки, докуривал. На меня он не посмотрел и в этот раз. Папиросу растёр между пальцами, бросил под сапог, вдавил каблуком, ровно, до конца, будто гасил не папиросу, а что-то другое. Пошёл к штабу не торопясь, обогнул палатку с дальней стороны, скрылся.

Я шёл от штаба к своей землянке и думал не словами. Я думал тем, чем думают, когда не получается думать словами. Эти люди рядом со мной — Бурцев, Степан, Жорка, Котов, Прокопенко, Филиппов, тот пожилой моторист с чёрными ладонями, — они теперь будут умирать. Не все, но многие. И за то, о чём прочитал Бурцев. За то, что сейчас, в эту секунду, страна стоит на той черте, за которой её может не быть. Я не из их времени. Но эти люди — мои. Стояли рядом, слушали Бурцева вместе со мной — значит, мои. Какое-то это простое соображение, и оно во мне сейчас стояло само, без объяснений.

Я остановился на полпути к землянке у первого капонира. Постоял минуту. Над капонирами, в той же точке, где утром, по-прежнему стоял немецкий разведчик с тонким следом. Я смотрел на него, и думал, что для него этого митинга не было. Ни митинга, ни Бурцева с листами, ни Котова с перевязью, ни сороки на маскировочной сетке. Для него полк наш — это две точки на чёрном фоне планшета: аэродром и количество машин. Он сейчас фотографирует или зарисовывает; вернётся к себе — доложит. Он не знает, что за минуту до его прохода Бурцев читал нам речь, после которой наш полк завтра пойдёт работать на Березину тяжелее, чем работал вчера. И завтра, может, кого-то из нас не будет. И послезавтра — ещё кого-то. А он будет летать, как часы, каждый день в одно время.

Я отвёл от него глаза. Пошёл к землянке.

У штаба после митинга поставили стол — простой, дощатый, на двух козлах. За столом сидел красноармеец с полевой сумкой через плечо, в очках, с круглым серьёзным лицом. Перед ним — стопка