Восхождение Морна. Том 6 - Сергей Леонидович Орлов

— сказала она, прикидывая что-то в голове. — По деньгам у меня на него три тетрадки, там всё разложено, кто кому сколько и за что. По личному копать не приходилось, повода не было. Но кое-что слышала. Слухи, обрывки. Нужно проверить.

— Что за слухи?

— Одна из девочек у мадам Розы рассказывала, что комендант перестал к ним ходить примерно год назад, может чуть больше. Раньше захаживал регулярно, всегда к одной и той же, Милке рыжей, щедро платил, а потом разом перестал. Милка пожаловалась хозяйке, Карина навела справки и тоже ничего не нашла. Решила, что остепенился или нашёл кого-то на стороне, и забыла. Но человек вроде Гнедича не «остепеняется» просто так. Он либо умер, либо нашёл что-то получше.

Я кивнул. Именно такая ниточка мне и была нужна.

— Найди, что получше. У тебя четыре часа.

— Три, — поправила Лиса, соскользнув с лавки. — Мне ещё переодеться надо, если в Верхний город лезть.

— У тебя есть, во что переодеться?

Она посмотрела на меня с тем выражением оскорблённого профессионализма, с каким хирург смотрит на пациента, спрашивающего, умеет ли доктор держать скальпель.

— Наставник. Я могу выглядеть как служанка, как дочка торговца, как нищенка и как ученица из Академии. Четыре комплекта. Профессия обязывает.

— Иди.

Она исчезла так же бесшумно, как появилась, и я подумал, что через пару лет эта девчонка будет опаснее любого шпиона в Империи, если, конечно, я успею вложить ей в голову достаточно дисциплины, прежде чем природная склонность к авантюрам заведёт её туда, откуда будет очень сложно выбраться.

А пока Лиса работала, у меня было ещё одно дело, которое по сложности переговоров легко могло соперничать с кейсом коменданта, а по непредсказуемости результата и превзойти.

Мне нужно было уговорить Серафиму пойти на приём, а Серафима Озёрова и светские мероприятия сочетались примерно так же, как кошка и наполненная ванна: теоретически её туда можно засунуть, практически чревато увечьями для всех участников.

Я нашёл её в библиотеке Академии, за столом у дальнего окна, в окружении стопки книг такой высоты, что за ней можно было бы спрятаться от кавалерийской атаки. Серафима делала домашнее задание с тем сосредоточенным выражением, которое у неё появлялось всякий раз, когда она хотела, чтобы весь мир оставил её в покое, а мир, как обычно, не слушался.

— Сима.

Она подняла голову, и фиолетовые глаза скользнули по мне так, как скользит прицел арбалета, когда стрелок ещё не решил, стоит ли тратить болт, но палец уже лёг на спусковой крючок.

— Артём, мне нужно разобрать ещё три главы, и если ты пришёл звать меня на очередную тренировку, то у меня сегодня выходной, о чём мы, кажется, договаривались.

Я подтащил ближайший стул, развернул его спинкой вперёд, сел верхом и сложил руки на спинке.

— У меня есть предложение поинтереснее. Сегодня вечером у коменданта состоится приём. Вроде как торжественный ужин по случаю приезда какого-то важного гостя. И мне нужна спутница, при виде которой у собеседников пропадает желание юлить, тянуть время и делать вид, что они не расслышали вопрос. А ты, Сима, обладаешь этим талантом в таких промышленных масштабах, что мне было бы просто обидно им не воспользоваться.

Серафима откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди.

— Ты сейчас серьёзно предлагаешь мне провести вечер в зале, набитом людьми, которые будут пялиться на мои уши, шептаться за спиной и делать вид, что не шепчутся, пока я буду стоять рядом с тобой и притворяться, что мне это всё не хочется заморозить вместе с их дурацкими улыбками?

Я сделал вид, что задумался, почесал подбородок и кивнул с таким серьёзным видом, будто она только что изложила расстановку сил перед генеральным сражением.

— Ну да, примерно так. Только ты не будешь притворяться, а просто будешь собой, и этого более чем достаточно.

Серафима чуть наклонила голову, и я заметил, как пальцы, лежавшие на странице книги, едва заметно дрогнули, хотя лицо осталось совершенно неподвижным.

— Ты так говоришь, будто я какое-то оружие, которое ты берёшь с собой на переговоры.

— Между прочим, самое красивое оружие в моём арсенале.

Кончики ушей мгновенно порозовели, и Серафима, которая совершенно точно это почувствовала, потому что не почувствовать такое невозможно, сделала единственное, что могла: перешла в атаку.

— Ты невыносим…

— Знаю. Так что, в семь?

Она выдержала паузу, ровно такую, чтобы продемонстрировать, что решение далось ей нелегко, хотя оба мы прекрасно знали, что она согласилась ещё на слове «приём».

— В семь, — сказала она наконец тоном человека, который оказывает одолжение вселенского масштаба. — Но если опоздаешь хоть на минуту, я уйду, и можешь сам развлекать коменданта своим обаянием.

— Моего обаяния хватит, но без твоего будет скучно.

— И если кто-нибудь скажет «эльф»…

— Никто не скажет. А если скажет, я разберусь с ним раньше, чем ты успеешь кого-нибудь заморозить. Мне даже магия для этого не понадобится, достаточно будет объяснить человеку, что он только что оскорбил спутницу наследника Великого Дома, и дальше его собственное воображение сделает всю работу.

Она посмотрела на меня, и на долю секунды в фиолетовых глазах мелькнуло что-то тёплое и настоящее, что-то, чему не место в арсенале ледяной Озёровой.

— И не вздумай называть меня Симой при людях.

— Вот тут, — я поднялся со стула и развернул его обратно на место, — никаких обещаний, Сима…

Я двинулся в сторону выхода, а уже у двери услышал за спиной тихий хруст замёрзшей чернильницы.

Лиса вернулась через два с половиной часа, когда я уже успел просмотреть выкладки Игната по торговым объёмам, набросать в голове примерный план разговора с Жилиным и дважды выслушать от Сизого историю о том, как он в одиночку защищал караван от стаи степных волков, которая с каждым пересказом обрастала новыми подробностями: в первой версии волков было штук пять, а караван состоял из двух телег, во второй волки размножились до полутора десятков, телеги превратились в обоз с золотом, а среди спасённых каким-то образом оказалась прекрасная знатная химера, которая потом якобы плакала от благодарности и звала Сизого жить в своё поместье.

От такой чести он, само собой, отказался, потому что уже тогда отдал своё сердце Ласке, и на этом месте голос Сизого дрогнул, а потом и вовсе оборвался. Голубь замолчал, уставился на свои перья, после чего сделал вид, что начал