Восхождение Морна. Том 6 - Сергей Леонидович Орлов

у закрытой двери, заполняя собой проём так, что между его плечами и косяком оставалось ровно по ладони с каждой стороны, а бритая голова почти касалась дверного косяка. Тёмно-бурые линии земляной печати тянулись по его лицу от скулы через лоб и уходили за затылок, и при каждом вдохе они чуть пульсировали, как пульсирует земля перед тем, как содрогнуться.

Пол вздрогнул. Еле заметно, на грани ощущения, но Кондрат почувствовал подошвами сапог лёгкую вибрацию, которая шла не от шагов, а от самого присутствия этого человека, как будто камень под ногами признавал хозяина и здоровался с ним по-своему.

Громобой не смотрел на Кондрата. Он лениво осматривал комнату, задерживая взгляд на вещах с той неторопливой основательностью, с которой каменщик осматривает кладку: здесь трещина, здесь раствор держит, здесь всё ровно. Светлые, неподвижные глаза скользнули по разложенной на стуле одежде, по стакану с недопитой водой на подоконнике, по мечу на столе, и задержались на ножнах чуть дольше, чем на остальном.

Кондрат усмехнулся. Невесёлой, кривой усмешкой человека, который понимает, что только что услышал первые слова приговора, и ещё не знает, насколько он окончательный. Потом спокойно взял меч со стола, вытянул лезвие на ладонь из ножен, посмотрел на собственное отражение в полированной стали и медленно, демонстративно задвинул обратно.

— Сядь, — ровным тоном приказал Громобой.

Кондрат сел на край кровати, потому что стул был завален одеждой, а единственное кресло в комнате Громобой занял сам, опустившись в него с той осторожностью, с которой большие люди садятся на хлипкую мебель, — медленно, будто проверяя, выдержит ли оно его вес.

Кресло скрипнуло, но всё-таки выдержало.

Несколько секунд они молчали. Громобой устроился, положил широкие ладони на подлокотники, и Кондрат увидел, как под кожей на его руках перекатываются линии печати, тёмно-бурые, рельефные, словно корни дерева, проросшие сквозь человеческую плоть. Печать архимага. Такая, при виде которой умные люди начинают вспоминать, нет ли у них срочных дел на другом конце города. Или страны.

— Ты меня разочаровал, Кондрат, — спокойно произнес глава Длани. — У тебя было простое задание. Приехать сюда, сблизиться с мальчиком Морном, войти в его доверие и ждать дальнейших указаний. Для человека твоего уровня — работа совсем несложная.

Он замолчал и посмотрел на Кондрата, давая время усвоить услышанное.

— Но вместо этого ты похитил его людей, угрожал его команде, едва не покалечил тех, кого мальчик считает своими, и заработал себе репутацию человека, которому он совершенно не доверяет. Единственное, что тебя спасло от полного провала, — это то, что Морн оказался умнее, чем ты думал, вытащил из твоего брата паразита и получил тебя в должники. Но должник — это не доверенное лицо, Кондрат. Морн держит тебя рядом, потому что ему это выгодно, а не потому что он тебе верит. Разницу, надеюсь, объяснять не нужно.

Кондрат молчал. Внутри поднималось желание возразить, объяснить, рассказать про Фрола, про паразита, про то, что в тот день, когда он приехал в Сечь с чётким планом и холодной головой, ему сообщили, что брат при смерти, и план вместе с холодной головой рассыпались как песок, потому что когда Фролу грозит опасность, остальной мир перестаёт существовать.

Он хотел сказать именно это, но промолчал, потому что Громобой и так всё знал. И про Фрола, и про паразита, и про то, как Кондрат «поплыл». Знал и всё равно пришёл за ним.

— Фрол… — начал Кондрат и замолчал.

— Я знаю про Фрола, — перебил его архимаг. — И я понимаю, что ты сделал то, что сделал, потому что он для тебя всё. Но ты принял обязательства, Кондрат, и эти обязательства не исчезают, когда тебе становится тяжело. Ты был нужен здесь, рядом с Морном. Но вместо этого ты устроил войну с мальчишкой, которого должен был приручить.

Кондрат сцепил пальцы и уставился на них, на белый шрам поперёк костяшек, на руки, которые всю жизнь делали одно и то же: расчищали дорогу для Фрола. Люди, деньги, сила, должности, всё это существовало только для того, чтобы брат был жив и в безопасности, и когда в своё время Громобой предложил ему работу, Кондрат согласился не из преданности и не из страха, а потому что это был лучший способ защитить единственного человека, ради которого стоило вставать по утрам.

Но сейчас, слушая ровный голос человека, который мог убить его одним движением пальца, Кондрат понимал, что Громобой прав, потому что результат действительно был один: задание провалено, и никакие обстоятельства этого не отменяли.

— Ты прав, — сказал он. Коротко и без оправданий. — Я сорвался.

Громобой кивнул. Не одобрительно, а так, как кивают, когда человек наконец перестаёт вилять и говорит то, что есть.

— Расскажи мне про мальчика, — сказал он после небольшой паузы.

Кондрат поднял голову и посмотрел на Громобоя.

— У пацана стержень, — сказал он. — Это первое, что я в нём подметил. Семнадцать лет, ранг Е, один на краю света и с ощущением, что все вокруг его считают бракованным. Любой другой на его месте давно бы согнулся, спился или нашёл тихий угол, где можно сгнить, никому не мешая. А этот стоит и смотрит на тебя так, будто у него в голове план на ближайшие десять лет. И несколько запасных планов на случай, если первый не сработает. И ведёт себя при этом так, будто вырос не во дворце Великого Дома, а на улицах Нижнего города, где тебя никто не станет жалеть и где каждый день нужно доказывать, что ты не мальчик для битья.

Он помолчал, подбирая слова.

— Когда я похитил его людей, он сразу пришёл за ними, со своим капитаном и криоманткой из Академии. Втроем против моих ребят. Дрянной расклад, и он это прекрасно понимал, но всё равно пришёл, потому что не бросает своих. А за столом переговоров сидел так, будто это я к нему на приём пожаловал, а не он ко мне, где мои люди могли порезать его на ленточки в любую секунду. Спокойный, точный, каждое слово на месте, и при этом думает на три хода вперёд. И это всего в семнадцать лет!

— Храбрость — это хорошо… — протянул Громобой.

— Нет… я бы не сказал, что это храбрость… — Кондрат качнул головой. — Храбрость — это когда тебе очень страшно, но ты всё равно делаешь. А у него внутри нечто другое. Он принимает ситуацию,