Варяг IV - Иван Ладыгин

давалась тяжело. Нога болела, с каждым шагом штанина набухала кровью и противно липла к телу. Рёбра ныли, как ростовщик, который никак не сдохнет. Левая рука висела плетью, из глубокой раны на плече всё ещё сочилась кровь, пропитывая рукав, капая на снег за спиной. Ладони саднили от содранной кожи, изрезанной о чужое оружие и острый снег. Губы запеклись кровью — своей и чужой, смешавшейся в одно целое.

Я шёл и думал.

Главное сейчас — Астрид. Она под защитой хускарлов, но если заговорщики решатся напасть, если у них хватит людей и наглости…

Я невольно прибавил шагу, заставляя себя двигаться быстрее, несмотря на боль…

Ворота Буянборга выросли из темноты внезапно: будто чёрная стена частокола выпрыгнула из-под земли. Над дозорной вышкой весело переливались огоньки факелов, раскрашивая ночь желто-оранжевой краской.

Кто-то окликнул меня сверху:

— Кто идёт? Назови себя!

Я промолчал, но подошёл ближе, в свет факела, позволяя пламени выхватить из темноты моё лицо, залитое кровью.

Дозорный смотрел секунду, другую, третью, а потом морда его вытянулась, глаза расширились.

— Конунг! — воскликнул он громко. — Эйгиль! Открывай! Живо, тролли тебя раздери! Это конунг!

Скрипнул засов, тяжёлые створки поползли внутрь, открывая проход, скрипя и жалуясь на ночную побудку.

Я шагнул в город.

Ко мне уже бежали — факелы прыгали в руках дозорных, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены домов. Среди подоспевшей троицы особенно выделялся их старший — высокий, жилистый, с рыжей бородой, закрывающей пол-лица, с глазами, которые видели столько битв, что давно потеряли счёт. Я давно знал этого типа. Это был Хравн, десятник ночной стражи. Надёжный воин, из бывших дружинников Бьёрна.

— Конунг! — Он подлетел, вглядываясь в моё лицо с тревогой и ужасом. — Откуда кровь? Кто напал на вас?

— Это не только моя, — ответил я хрипло, чувствуя, как пересохло в горле. — Хравн, слушай внимательно.

Рыжий замер, сосредоточившись.

— На тропе к дому вёльвы лежат два трупа. На меня напали. Пошли своих парней — пусть принесут тела сюда. Живо.

Хравн кивнул, развернулся к одному из своих — молодому, высокому парню с факелом.

— Бриг! Бери Стоуна, и дуйте к вёльве. Найдёте тела — тащите сюда, в город. Не медлите!

Парни тут же скрылись в темноте, спеша выполнить поручение.

— Теперь ты, — я перевёл дух. — Найди мне Эйвинда. Но только тихо! Чтобы никто не видел, не слышал и не запомнил. Приведи его сюда вместе с моими хускарлами — Гором, Алриком, Стейнаром, всеми, кто есть. Пусть идут без факелов — тенью. Я хочу всё выяснить до рассвета, пока следы свежие. И смотрите — не разбудите мне Астрид! Ей нельзя сейчас нервничать.

Хравн колебался миг, глядя на мою левую руку, на ногу, на лицо.

— Конунг, я не могу оставить вас одного. Если те, кто напал в лесу, были не одни…

— Это приказ, Хравн. — процедил я. — Иди. Я посижу здесь — подожду. Ничего со мной не случится.

— Давайте я хотя бы целителя приведу…

Я скептически посмотрел на него… Он стушевался, вспомнив, кто перед ним стоит и поспешил исчезнуть в темноте городских улиц.

Ворота закрылись за моей спиной. Дозорные на вышке смотрели в ночь, но я велел им не отвлекаться. Несколько стражников у ворот стояли в отдалении, делая вид, что охраняют, всматриваются в темноту, а на самом деле косились на меня с плохо скрываемым ужасом и любопытством. Конунг, весь в крови, хромает, садится на бревно у дозорной башни и смотрит в небо. Картина для саги, не иначе. Будут потом рассказывать внукам, как видели Дваждырождённого в ночь, когда за ним приходила смерть.

Я прислонился спиной к бревенчатой стене. Дерево пахло смолой, сыростью и временем — тем особенным запахом, который бывает только у старых крепостей, впитавших в себя пот и кровь многих поколений. Надо мной чернело небо, усыпанное звёздами — холодный, бесконечный, бездонный океан, в котором тонули все мои мысли и страхи.

Полярная звезда горела ярче всех. Путеводная… Та, что никогда не сходит с неба, указывая дорогу домой.

Холод пробирался под одежду, находил щели, забирался под рубаху ледяными пальцами. Кровь на лице засохла коркой, стягивала кожу, мешала дышать. Я осторожно нагнулся, боясь потревожить сломанные рёбра, зачерпнул пригоршню чистого снега и принялся тереть лицо, оттирая чужую жизнь со своей щетины, смывая чужую кровь, втирая в кожу холод и чистоту.

Снег таял, стекал за воротник ледяными ручьями, но это было даже приятно — отрезвляло, возвращало в реальность, выдёргивало из того странного, полуобморочного состояния, в котором я находился после боя.

В этот же миг над моим ухом что-то смертельно свистнуло.

— Тхук!

Стрела вошла в бревно частокола в двух пальцах от моей головы. Деревянное древко ещё дрожало, издавая низкий, печальный, заунывный гул, будто оплакивало свою неудачу.

Я рухнул плашмя, вжимаясь в снег. Сердце пропустило удар — один, второй, третий — и забилось с утроенной силой, готовое выпрыгнуть из груди.

Стражи заорали. Кто-то побежал, кто-то зазвенел оружием, выхватывая мечи и топоры.

Я поднял голову.

На дальнем конце улицы, там, где она сворачивала к причалам, где дома стояли плотнее, а переулки вились, как змеи, стоял тёмный силуэт. Я видел его только миг — одно короткое, бесконечно малое мгновение — он уже разворачивался, бросая лук, ныряя в переулок между домами, растворяясь в ночи, как будто его и не было.

— Стоять! — заорал кто-то из стражей, бросаясь следом. — Держи его!

Но силуэт уже исчез, растаял, растворился в темноте, в лабиринте улиц и переулков, которые он знал, видно, как свои пять пальцев. Слишком быстро, слишком тихо, слишком профессионально. Как призрак. Как тень, которую породила эта проклятая ночь, чтобы закончить то, что не удалось двум «лесорубам».

Я сидел в снегу, тяжело дышал и смотрел на стрелу, торчащую из частокола.

Если бы я не наклонился за снегом…

Если бы умывался на секунду позже, дольше, медленнее…

Если бы…

Дозорные вернулись и не дали мне додумать скверную мысль. Запыхались бедолаги, обозлились.

— Ушёл, конунг. — с досадой бросил один из них. — Переулки там тёмные — даже норны заплутают… Мы обыщем каждый дом, но…

— Не найдёте, — закончил я за него. — Он уже далеко.

Я поднялся, опираясь на подбежавшего стражника, который тут же подставил плечо. Нога прострелила болью, но я даже не обратил внимания.

Я выдернул стрелу из бревна —