Песня для Девы-Осени - Елена Евгеньевна Абрамкина

только глубже в чащу заезжал. А потом такой ветер поднялся, что Гнедушка встала на дороге и шагу сделать не может. Холодно в лесу, ветер в лицо бьет, вздохнуть не дает, и, как назло, в сон клонить стало. И будто слышал он сквозь сон голос суровый незнакомый, а рядом – Ясночкин голосок, да не ласковый, сердитый. И точно спорили они о чем-то шибко, и от спора того холоднее в лесу становилось.

Ничего не сказала Ясна, не стала мужа понапрасну тревожить, поскорее накормила, напоила сбитнем горячим да в постель уложила, укутала. Как уснул Гришук, из избы выскользнула тихонько и в рощу побежала. Упала там на поляну заснеженную, расплакалась горько.

Зашумела роща, затрепала ветками.

– Что же ты снова в слезах ко мне прибежала, дочь моя горемычная? Что на этот раз тебя печалит? Али новый муж не люб? А он-то скакал сквозь лес тебя спасать, себя не жалел, едва не расшибся совсем!

Еще пуще расплакалась Ясна, потекли ручьи соленые по поляне.

– Люб мне Гришук, матушка, люб, родимая! Так люб, что без него свет белый не мил! Да на свою беду полюбил он меня: Мороз проклятый едва насмерть его не застудил, насилу отогрела. Крепко серчает Мороз, воротиться велит, а коли не ворочусь, грозится Гришука со свету сжить! Уж я двор от него огородила, да не будешь же мужа всю зиму на дворе держать, за ворота не выпускать. Матушка, родная, научи, как мне Мороза от милого моего отвадить, как от беды Гришука защитить?!

Вздохнула роща тяжело:

– Доченька моя бедная, горькая твоя судьбинушка! Али я тебя не предостерегала? Али силами своими после колдовства того недоброго не питала? Нечем больше мне тебя утешить, нечем в беде помочь. Знаю, больно сердцу, да придется покориться, к Морозу в терем воротиться. Коли будешь ему послушна, может, смилуется, по весне к любимому отпустит.

Не унимается Ясна, плачет, уж весь снег на поляне растопила, все почки на деревьях распустила. Наконец молвила Мать-земля:

– Не может Мороз колдовства того снять, что в платье Горданино зашито, и ни я, ни отец его не осилят. Однако ж говорят, что любовь настоящая любые моря переплывет, любые снега растопит, любые чары разрушит. Коли вправду так сильна любовь ваша, то и Морозово колдовство ей под силу.

Услышала Ясна, вскинула глаза заплаканные.

– Научи, матушка, научи, родненькая, как победить его!

Отвечала Мать-земля:

– Покорись Морозу, воротись в его терем и исправно дело свое делай. Только Гришука не забывай. Коли и он тебя не забудет, узнает, как чары снять.

Сколько ни молила Ясна матушку точнее рассказать, не ответила больше роща. Умылась Ясна снегом свежим да домой воротилась к мужу любимому, последние денечки с ним коротать.

Ласковой и заботливой была Ясночка после того, как мужа из лесу зимнего насилу вызволила, каждое желание его упреждала, каждую заботу отводила, а пуще всего со двора одного не пускала. И надо Гришуку по делам ехать, да видит, как жена за него тревожится, помнит, как не побоялась за ним в лес пойди и домой живого-здорового воротить сумела. Соберется куда, в глаза Ясночкины заглянет да обратно шубу и повесит, останется, жену жалеет.

Вот на седьмой вечер напекла Ясна пирогов, словно на праздник большой. Удивился Гришук, да как попробовал, так и забыл, о чем спросить хотел: до того вкусно! Поужинали, стала Ясна просить гусельки достать, сыграть что-нибудь веселое – начал он играть, да не весело ей. Остановила мужа, просит:

– Сыграй мне песню, что ты сам по сказке бабкиной сложил.

Странной кажется Гришуку просьба ее, знает, что не по сердцу милой песня эта. Ну да спорить не стал, заиграл. Молча слушала Ясна, только вздыхала тяжелехонько, а как кончилась песня, уронила головку на руки и расплакалась горько.

– Не сказка это, Гришук, не выдумка. Оттого и горько мне, что в песне той моя судьба. Не с выселок я горюченских, не простая девушка, а вторая из сестер, та, что на платье чужое позарилась и за это против воли Морозу в жены досталась. Хоть и люблю тебя, милый, больше света белого, да кончилась моя пора на земле, срок пришел расставаться нам, должна я в терем ледяной возвращаться, за дело свое приниматься: землю снегом кутать, до весны леса и поля под одеялом теплым прятать. Не моя на то воля, сердце разрывается тебя оставлять, да не поделать ничего. Не забывай меня, Гришук, даст бог, свидимся еще.

Обнимает ее Гришук, целует, унять пытается.

– Бог с тобою, милая! Да чего же ты говоришь-то такое? Что за напасть опять на тебя нашла?

– Не напасть это, а правда горькая, – отвечает Ясна, а сам слезами уливается. – Видел ты, как колдовала я на дворе, сам матушкиным колдовством силы мне вернул, сам в лесу спор наш с Морозом слышал. Отчего же теперь мне не веришь? Отчего головой качаешь? Не сердись, не качай головой, последнюю ноченьку вместе быть нам осталось, а как встанешь на заре, меня уж рядом не будет.

Долго Гришук любимую успокаивал, ласками нежными убаюкивал, насилу спать уложил да всю ночь глаз не смыкал, сторожил. Только напрасно: сморил его к утру сон колдовской, а как проснулся, рядом уж не было никого, только калитка хлопнула. Выскочил Гришук на крыльцо – звякнули бубенцы за воротами, заржали кони, пронеслись мимо двора сани белые да в самое небо поднялись. И сколько ни звал Гришук любимую, только ветер выл да стенал ему в ответ.

Глава 16

Чем печаль развеять?

Сердце чем унять?

По ветру рассеять

Али кружку взять?

Две седмицы Гришук любимую свою искал по окрестным селам, уж и до города дошел – нет и следа. Болтали иные, что муж ее вернулся да домой увел, что видели ее в театре бродячем, да только знал Гришук: пустое это все. Видно, не сказки то про Морозову жену, и впрямь увез Ясночку Мороз проклятый в неволю горькую, а куда – неведомо. У кого спросит про это, так те только крестятся и прочь скорей идут.

Воротился в пустую избу – холодно да одиноко в ней, стол не накрыт, печь не истоплена, только паук в углу паутину свою плетет. Затосковал Гришук, гусли в чулан забросил, перестал на праздники ездить, запил. Приходил к нему Епифан, увещевал, приходил и Митек, утешал, да тот и знать никого не хочет, все стоит на крыльце да Ясночку свою