Песня для Девы-Осени - Елена Евгеньевна Абрамкина

ласково да по голове гладит. Открыл глаза – морда лошадиная тычется ему в лицо, дыханьем горячим обдает. Отпихнул Гришук лошадь, поднялся, глядит: меж деревьев солнце поднимается, лучами по веткам рассыпается. Пора и ему подниматься, собираться в дорогу. Позавтракал краюхой хлебной, запил водой ключевой и дальше поехал.

А бураны и метели видят, что Гришука так легко не пронять, бросились к Морозу:

– Перешел гусляр поле твое, князь, колдовством могучим сквозь завесу снежную дорогу себе проложил. Ни холод его не берет, ни ветер с ног не валит, подскажи, чем пронять его?

Удивился Мороз, призадумался: и откуда колдовство могучее у простого мужика? Никак Ясна снова помогла. Позвал Метелицу старую, что к жене нерадивой приставил, да спрашивает сурово: ворожила ли та, али в баню одна ходила, али еще куда? Задрожала Метелица от гнева Морозова, в ноги ему пала, заплакала:

– Уж как велел ты мне, князь, глаз над ней не смыкать, так я каждую ноченьку ее сторожу, цельный день с нее глаз не свожу да одну никуда не пускаю! Сидит жена твоя смирненько, лишь раз за денечек головку к окну поднимет, вздохнет да снова за шитье принимается. А и в бане одну ее не оставляю, всюду, как тень, следую. Ты почто меня бранишь-ругаешь, нет за мной вины никакой!

Отпустил Мороз старуху да сильней призадумался. Три дня и три ночи думал, наконец позвал буранов и метелей молодых и велел им в лес лететь, что на дороге у гусляра стоит, да точно все, что Мороз им скажет, выполнить. Уж тогда не уйдет от них Гришук.

Глава 19

Берегись, гусляр, не сходи с дороги,

Голосам чудесным не верь!

Как в чужом лесу не найти подмоги,

Там не ласков ни птица, ни зверь.

Седмицу ли две ехал Гришук спокойно: ни метель его не донимала, ни стужа. Тянулась дорога ленточкой веселой прямо на восток, капель по утрам радостным звоном поднимала, студеной водой умывала, и на душе у него тоже становилось радостнее. Нет-нет да и достанет где гусельки по просьбе хозяина гостеприимного али на именинах кому сыграет: везде гусляра молодого привечают, везде хлебом-солью встречают. Да только вспомнит, как вдвоем они с Ясночкой на праздники ходили, как хороводы она веселые под гусельки его заводила, как голоском звонким подпевала да плясала всем на диво, так снова тоска его берет, опускаются руки, замолкают гусли.

Очередного дня исход застал Гришука в глухом бору. Темен лес, хоть и снегом усыпан почитай до конского брюха, хмур да неприветлив. Ни птичка с ветки не вспорхнет, ни белка не проскочит, точно в дрему все погружено. Гнедушка в снегу глубоком увязает, фыркает, ушами прядет, и у самого́ Гришука мрачно на сердце становится. Только гусляра молодого не так-то легко напугать: сжал листик, что на груди заместо ладанки висит, выпрямился во весь рост да песню удалую затянул.

Ехал молодец по бору,

Да в метели заплутал,

И в ненасту злую пору

На ночь глядя он попал.

    Ай, гусельки, да мои звонкие!

    Ой, струночки да ваши тонкие!

    Не устанут гусельки звенеть,

    Не устану я играть да петь!

Что мне бури, что мне грозы,

Выну гусли из сумы!

Растоплю снега Морозу,

Не видать ему зимы!

    Эх, гусельки, да мои звонкие!

    Ой, струночки да ваши тонкие!

    Не устанут гусельки звенеть,

    Не устану я играть да петь!

Как по струнам я ударю,

Заиграю на весь лес!

Я не грею и не жарю,

А с поляны снег уж слез!

Еще пуще темный лес нахмурился, закачал седыми ветвями, зашумел, только песню молодецкую, коли раззвенелась она на всю округу, унять не просто. Сердится лес, а Гришук знай себе поет, и от песни лихой и лошадь легче идет, и на душе светлее становится. К ночи выехал на поляну широкую да на ней заночевать и решил.

Только не спится Гришуку, все жену любимую вспоминает да тоскует. Вдруг точно слышится ему, что зовет его Ясночка из лесной глуши. Голову поднял, прислушался: нет ничего, только ветер ветками шумит, снег осыпает. «Все мысли о тебе, милая, – вздыхает Гришук, – вот и голосок твой нежный мерещится». Повернулся на другой бок, тулуп на голову накинул и давай про себя колыбельные напевать. Наконец стал его сон брать, вдруг снова голос милый зовет его, да будто ближе. Не отзывается Гришук, прислушивается: слышит, снег поскрипывает, точно от шагов чьих-то торопливых, и совсем уж возле поляны зовет его кто-то Ясниным голосом:

– Гришук! Где ты, милый? Почему не отзываешься? Холодно мне одной в лесу, боязно в темном!

И так жалобно зовет, причитает, что не выдержал Гришук, вскочил.

– Ясна! Ясночка! Зорька моя! Здесь я, за тобой пришел!

Вздохнул кто-то тяжело в темноте на краю поляны, заплакал горько и прочь пошел. Кинулся Гришук следом, бежит по лесу темному, в сугробах увязает, за ветки зацепляется, зовет жену, да слышит только, как плачет кто-то и все дальше уходит. Долго бежал Гришук, долго звал, да все тише шаги становились, а после и вовсе смолкли.

– Ясночка! Милая! Где же ты?! – крикнул Гришук, но в ответ только шапка снежная с дерева ему на голову бухнулась, и совсем все смолкло: ни шагов торопливых, ни плача горького, молчит лес густой, в дрему погружен.

«Никак почудилось? – удивился Гришук. – Никак леший меня водит? И чего ему зимой неймется?»

Остановился, едва дух переводит, оглядывается: в самую чащу забежал, темно кругом, неба над головой и того не видать, откуда пришел – неведомо.

«Утра дождусь, – решил Гришук, – там по своим же следам и выйду к поляне».

Присел на пенек, задумался, задремал почти, да вдруг опять Ясночка его зовет:

– Гришук! Любимый мой! Ты ли вслед за мной по лесу пробираешься?

Вскочил гусляр, на голос бросился.

– Я это, Ясночка, я! Подожди, милая, не беги, темень такая, что не вижу ничего вокруг!

Смолк голос, остановился Гришук, куда идти – не знает. Зовет милую, да только эхо откликается.

«Точно леший куражится! – рассердился Гришук. – Заведет в глушь, там и шею сломать недолго».

Только сердце нет-нет да и стукнет беспокойно: вдруг и правда Ясночка его кличет? Едва решил присесть – снова слышит:

– Озябла я тебя дожидаться, Гришук!