Песня для Девы-Осени - Елена Евгеньевна Абрамкина

– Не под силу Морозу колдовство такое, чтоб человека живого сотворить, Гришук.

Смотрит на нее Гришук да узнать не может: на лицо точь-в-точь его Ясночка, и головку так же держит, и голосок ее звонкий, да глаза холодные, точно льдинки, ни любви, ни ласки в них.

– Под силу ли нет, того я знать не могу, – отвечает Гришук, а сам все за листик держится. – А скажи мне, душа моя, отчего глаза твои холодны, как озера замерзшие?

– А оттого холодны глаза мои, – говорит ему та, – что зиму целую ничего, кроме льда и снега, я не видела, голоса живого не слышала, вот и застыли. А ты прижми меня к груди, как прежде, отогрей сердцем своим горячим, буду снова женою ласковой и нежной.

«Правда ли нет, как узнать? – думает Гришук. – Матушка говорила через листик посмотреть».

Потянулся к листику своему волшебному, да нитка коротка. А девица все смотрит на него глазами холодными, слезы из этих глаз текут, да щеки румянцем не красят.

– Что же ты, Гришук, встал столбом? Что же не хочешь обнять меня, к груди прижать?

– Погоди, зорька моя ясная, – отвечает Гришук да сам нитку с шеи снимает, – наперво хочу я тебя от чар Морозовых укрыть, как учила ты меня сама. Надень листик свой золотой, Ясночка, тогда и обнимемся.

Попятилась та, руки вперед выставила, точно испугалась. Хмурится Гришук, головой качает.

– Что же ты не хочешь обережек свой надеть? Али боишься чего?

Отвечает девица, слезами заливаясь:

– Оттого не хочу, что тебе я велела ни за что не снимать его, не то беда будет, без него Мороз тебя мигом достанет. А мне он ни к чему: мне Мороз не страшен.

«Ведь и правда не снимать велела, – думает Гришук. – Да неужто ты это, зоренька моя ясная? Неужто сама ко мне пришла из терема ледяного?»

Поднял Гришук листик к глазам, чтоб на Ясну сквозь него взглянуть, да против света та стоит, солнце так бликами и рассыпается на листике, разглядеть не дает. Только и увидел Гришук образ белый. Стал кругом обходить, да и та не стоит на месте, все против солнца встает, Гришук ближе подходит – она пятится. Поднял он глаза к небу, видит: туча к солнцу подкрадывается.

«Погоди маленько, моя милая, – думает, – погляжу на тебя без солнышка, тогда уж и к груди прижму».

Куколка тоже тучку приметила, всплеснула руками белыми, заплакала пуще прежнего:

– Вижу, не веришь ты мне, Гришук. Коли не нужна тебе жена, вот тебе нож острый, вот тебе грудь моя белая – бей, не щади! – вынула из-за пояса кинжал да к груди своей приставила. – Не будет мне жизни без тебя, Гришук: не ты, так Мороз смертью лютой накажет. Мне милей на твоих руках глаза навек закрыть.

Не успел Гришук опомниться – замахнулась кинжалом в грудь белую, зажмурилась, дыхание затаила. Кинул он листочек золотой да к жене бросился. Вывернулась снегурка, в самое сердце Гришуку кинжал вогнала. Пошатнулся гусляр, руки протянул к жене да и слова вымолвить не смог, упал замертво. А снегурка ручкой махнула и растаяла в вихре снежном.

* * *

В полдень вошел Мороз к жене в светлицу:

– Хорошо тебе, Ясна, в тереме высоком жить, с ложечек серебряных кушать да из кубка хрустального вином запивать?

Удивилась Ясна речам его, голову склонила упрямо:

– Ни серебро, ни хрусталь не нужны мне в нелюбимом дому. Я свой долг выполнила: всю зиму послушно покрывала ткала белые, ни в чем тебе не перечила. Исполни и ты свое обещание: отпусти меня к мужу любимому, я уж осенью прекословить не стану, сама приду.

– Нет больше гусляра твоего, – ответил Мороз, – дальний лес ему могилою стал, снегом белым ее покрою.

Провел Мороз рукою по окну – затянуло все узорами кудрявыми, а как расступились узоры, увидела Ясна милого своего. Лежит он, глаза в небо распахнув, да на солнце яркое не щурится, а из груди кинжал торчит и кровавые цветы под ним распускаются. Вскрикнула Ясна и упала без памяти. Уложил ее Мороз на постель, окно решеткой частой забрал, дверь на замок большой запер.

– Нет тебе больше пути к людям, Ясна! Будешь до конца времен со мной рука об руку идти и покрывалом белым мир застилать.

Глава 21

Уж как сокол-то летал высоко,

Да недолог оказался его путь.

Как поднять, как дотянуться рукой?

Как в глаза мои заставить взглянуть?

Открыла Ясна глаза и понять не может: сон ли дурной али правда беда пришла? Смотрит – на столе блюдо с водой стоит, подошла к нему, оглянулась на Метелицу – спит старушка крепко. Провела рукой над водой, имя милого шепнула. Встал перед Ясной темный лес, и в лесу том милый ее без движения лежит с раной на груди, а листик волшебный, что вовек не снимать она велела, в снегу у ног его валяется. Заплакала Ясна горько, воду по полу расплескала. Хотела в окно броситься с горя – оно решеткой частой забрано, хотела ножом зарезаться – нет ножа, ухватила веретено, да Метелица проснулась, за руки удержала.

Долго Ясна по милому убивалась, долго на свет белый смотреть не хотела да к Матери-земле взывала, чтобы и ее вместе с мужем любимым схоронила, душу ее несчастную успокоила. Услыхала Мать-земля слова дочерины, бросилась Гришука искать, отыскала в лесу дремучем на поляне, кровью залитой, ворон черный уж над ним кружит да к глазам застывшим примеряется. Топнула матушка ногой – выбился из-под снега ключик тихий. Зачерпнула она из того ключа, окропила рану страшную – в миг та затянулась, точно не было. Топнула другою ногой – выбился из-под снега ключ бурливый. Зачерпнула из него Мать-земля, умыла Гришука – вздохнул тот глубоко, глаза открыл, удивился:

– Странный сон мне снился, Матушка. Будто пришла ко мне моя Ясночка, да не такая, как прежде. Стал я листик ей протягивать – отступает, стал, как учила ты, на нее сквозь листик смотреть – вогнала она кинжал мне в самое сердце.

Подняла Мать-земля листик золотой, протянула ему да и промолвила:

– Не сон то был, а правда горькая. Только приходила к тебе не Ясна, а снегурка, что Мороз вылепил. Оттого и обережка моего она сторонилась. Говорила я тебе осторожней быть и видениям Морозовым не верить, твое счастье, что услышала я, как Ясна по тебе слезы льет да о