Я – Товарищ Сталин 13 - Андрей Цуцаев

гаванские сигары, пьёт коньяк, ругается с половиной кабинета, пишет статьи, которые никто не хочет публиковать, и ждёт. Ждёт момента, когда даже самые упрямые консерваторы поймут, что вежливость перед лицом опасности — это не добродетель, а самоубийство. И этот момент гораздо ближе, чем кажется большинству в Вестминстере.

— Когда, по-твоему, он наступит? — Рокфеллер сделал ещё один глоток.

Барух откинулся назад, задумчиво посмотрел на янтарную поверхность в своём стакане.

— В этом году. Точно в этом году. Я надеюсь, что к лету — к июлю или августу, когда все разъедутся по загородным домам, а парламент будет работать вполсилы. Но если не к лету, то к осени. В любом случае 1938-й станет тем годом, когда бульдогу наконец бросят настоящую кость — такую, которую можно будет грызть в полную силу, а не обгладывать по кусочкам.

Рокфеллер медленно покрутил стакан в ладонях.

— А Иден? Он не станет мешать?

— Энтони Иден — человек с хорошим вкусом и ещё лучшим чутьём. Он моложе Уинстона, красивее, дипломатичнее, но он искренне уважает Черчилля — не только как политика, но и как личность. Когда кризис разовьётся по-настоящему, а он разовьётся уже в первой половине года, Иден не станет играть в героя-одиночку. Он или отойдёт в сторону, или встанет рядом. Долго упираться он не будет — у него хватает гордости, чтобы понять: есть моменты, когда личные амбиции должны отойти на второй план.

Рокфеллер кивнул.

— Значит, дорога открывается.

— Открывается. Медленно, со скрипом старых ворот, но открывается. И как только она откроется полностью — бульдог побежит.

Они помолчали. За высокими окнами снег шёл всё сильнее.

Рокфеллер продолжил, понизив голос:

— А в Индии, как я понимаю, скоро станет очень жарко.

Барух усмехнулся.

— Жарко — это ещё мягко сказано. Лето в Бенгалии, в Пенджабе, в Бомбее всегда жаркое. Но в этом году температура поднимется до такого уровня, что британским красным мундирам станет тесно. И дело будет не только в солнце.

— Сколько полков им придётся перебросить, чтобы удержать порядок?

— Больше, чем они готовы отправить. Намного больше. А когда начнут вытягивать резервы из других колоний — из Малайи, из Африки, из Ближнего Востока, — выяснится, что этих резервов тоже становится меньше. Цепочка очень длинная. В некоторых звеньях уже трещины. В других уже пошла ржавчина.

— И сколько времени они смогут протянуть?

— Шесть месяцев, максимум восемь после того, как огонь действительно вспыхнет. Потом выбор станет простым: или отпускать поводья, или просить помощи. А просить придётся громко. И просить будут у нас.

— А мы будем добрыми соседями?

— Мы всегда были добрыми соседями, Джон. Особенно когда нас об этом очень убедительно просили.

Оба засмеялись — негромко, сдержанно, но с настоящим удовольствием. Это был смех людей, которые знают, что следующая раздача карт уже началась.

Рокфеллер отставил стакан, наклонился чуть вперёд.

— Допустим, мы быстро решили дела с Британией. Что дальше?

Барух посмотрел прямо в глаза собеседнику.

— Дальше мы вместе с нашим другом займёмся остальными. Берлин, Рим, может быть, Токио — все они сейчас уверены, что время работает на них. Они ошибаются. Время работает на тех, кто умеет его просчитать заранее. А просчитывать мы умеем лучше всех на этой планете.

— Сколько придётся заплатить?

— Дорого. Очень дорого. Но всё равно дешевле, чем если мы будем ждать, пока счёт выставят другие. А они выставят — и очень скоро, поверь.

Рокфеллер задумчиво кивнул.

— Тогда давай ускорять всё, что связано с Лондоном. Чем быстрее они поймут своё положение, тем раньше мы сможем перейти к следующему этапу.

Барух поднял стакан.

— За ускорение.

— За ускорение.

Они выпили. Барух встал, подошёл к небольшому бару в углу комнаты, достал другую бутылку — Macallan 15-летний, из личного запаса, который ему присылали каждый год из Шотландии через старого знакомого в Глазго.

— Этот лучше. Попробуем?

Он налил по три пальца в каждый стакан — чистый, без льда, без содовой. Рокфеллер принял бокал, вдохнул аромат: сухофрукты, дуб.

— Ты говорил о лете. А если не к лету? Если к ноябрю?

— Тогда к ноябрю. Но не позже декабря. Каждый лишний месяц даёт Берлину и Риму время укрепить позиции. А они укрепляют их очень активно. Мы видим это по всем направлениям — через Лиссабон, через Мадрид, через несколько мелких портов в Персидском заливе, через компании-посредники в нейтральных странах.

— А наши потоки?

— Идут по графику. Не слишком заметно, но стабильно. Главное — это не оставлять прямых следов. Пока никто не смог их найти. И мы сделаем всё, чтобы никто и не нашёл.

— Хорошо.

Они снова замолчали. Снег за окнами уже лежал толстым слоем на козырьке. В камине прогорело очередное полено, и комната наполнилась запахом горящего дуба.

Барух продолжил, глядя в огонь:

— Знаешь, Джон, иногда мне кажется, что вся эта огромная машина — Европа, Ближний Восток, Индия, Дальний Восток — сейчас похожа на старую паровую мельницу. Колёса крутятся, вода течёт, пар шипит, поршни ходят вверх-вниз, но жернова уже износились. Ещё один сильный напор — и они начнут крошиться. А мука нужна свежая. И мешки для неё должны быть готовы.

Рокфеллер улыбнулся.

— Тогда нам нужно много мешков.

— Много мешков. И много людей, которые знают, когда их открывать, когда держать закрытыми, а когда завязывать наглухо.

Они допили второй стакан. Барух не стал предлагать третий — оба понимали, что разговор подошёл к логическому завершению. Всё главное сказано. Остальное уже детали, которые можно будет обсудить позже.

Рокфеллер поднялся.

— Спасибо за вечер, Бернард. Как всегда — продуктивно и… своевременно.

— Всегда пожалуйста, Джон. Дверь для тебя открыта в любое время суток.

Они пожали руки.

Дворецкий принёс пальто. Рокфеллер застегнул пуговицы, надел шляпу.

— Передай привет Марджори, — сказал Барух уже у двери.

— Обязательно. Она до сих пор вспоминает твой ужин на Лонг-Айленде. Особенно лимонный пирог и тот разговор до трёх утра.

— Я тоже помню. И её улыбку, когда она пробовала вторую порцию.

Они засмеялись ещё раз — коротко, тепло, по-настоящему по-домашнему.

Дверь закрылась. Барух постоял в холле, глядя на падающий снег сквозь узкое боковое окно. Потом медленно поднялся по лестнице в свой кабинет на втором этаже.

Там, на столе красного дерева, лежала раскрытая записная книжка в телячьей коже. Он взял ручку, аккуратно вывел одну