Я – Товарищ Сталин 13 - Андрей Цуцаев

«8.I.38. Дж.Р. — Лондон 1938, лето/осень максимум. Индия — резкое ускорение. Дальше — Берлин/Рим/Токио. Темп не сбавлять. Держать все линии открытыми.»

Закрыл книжку, повернул ключ в замке ящика, погасил настольную лампу.

За окном снег всё шёл и шёл. Нью-Йорк засыпало.

* * *

9 января 1938 года. Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет.

Утро в Вашингтоне выдалось на редкость мягким для января. С крыш капало, асфальт на Пенсильвания-авеню блестел, а в Овальном кабинете горел камин, хотя окна были приоткрыты на пару дюймов. Президент любил, чтобы в комнате всегда чувствовался свежий воздух.

Франклин Д. Рузвельт сидел за своим широким столом в переделанном под него кресле. На нём был тёмно-синий костюм в едва заметную белую полоску, галстук цвета спелой вишни и белая рубашка с высоким воротником. В пепельнице уже лежало три окурка. Четвёртая сигарета дымилась в длинном костяном мундштуке.

Генри Л. Стимсон вошёл в десять часов тридцать две минуты. Высокий, прямой, с аккуратно подстриженными седыми усами, в двубортном костюме почти чёрного оттенка. На лацкане поблёскивал маленький золотой значок Гарвардской школы права. В руках была тонкая папка из тёмно-коричневой кожи без единой надписи.

— Доброе утро, Генри, — Рузвельт улыбнулся своей знаменитой широкой улыбкой. — Снимайте пальто, здесь тепло, как в Саванне.

Стимсон повесил пальто на спинку стула у стены, аккуратно положил шляпу рядом, подошёл, пожал протянутую руку. Президент указал на кресло напротив.

— Садитесь. Кофе уже несут. Или вы всё-таки чай?

— Кофе.

Рузвельт нажал кнопку под столешницей. Через минуту появилась секретарша Маргарет с подносом: два высоких фарфоровых стакана в серебряных подстаканниках, серебряный кофейник, крошечный молочник, сахарница и тарелка с овсяным, имбирным и миндальным печеньем.

Дверь закрылась. Президент откинулся в кресле.

— Итак, Генри. Европа. Особенно Британия. Мы все ждём результатов, которые ваша сторона обещала ещё в декабре. Прошёл месяц. Люди начинают задавать вопросы.

Стимсон сделал первый глоток, поставил стакан обратно на блюдце.

— Господин президент, я понимаю нетерпение. Но такие вещи нельзя ускорить, как строительство моста. Это больше похоже на поворот огромного океанского лайнера. Сначала руль поворачивается на несколько градусов, потом нужно ждать, пока вся масса корпуса начнёт медленно описывать дугу. Поворот уже идёт.

— Как далеко эта дуга?

Стимсон положил обе ладони на край стола, чуть наклонился вперёд.

— Через два года Европа будет совершенно неузнаваема. Эти два года изменят её полностью — союзы, границы, экономические связи, даже настроение в обществах. И всё это откроет Соединённым Штатам возможности, которых у нас ещё никогда не было.

Рузвельт медленно повернул мундштук в пальцах.

— Два года — это очень точный срок. Вы его не с потолка взяли, говорите уверенно.

— Да, господин президент. Мы уже видим очертания.

— А Черчилль? Он всё ещё в опале?

— Пока да. Но круг людей, которые его слушают, растёт. Пока это кулуары, клубы на Сент-Джеймс-стрит, частные ужины. Но количество гостей на этих ужинах увеличивается. И среди них уже есть те, кто ещё полгода назад над ним посмеивался.

Президент кивнул, глядя куда-то в сторону камина.

— Хорошо. Теперь Африка. Абиссиния.

Стимсон сделал ещё один глоток кофе.

— Мой помощник поддерживает постоянный контакт с вице-королём. Маршал ди Монтальто — человек практичный. Он понимает, что империя, держащаяся только на штыках, долго не простоит. Особенно когда вокруг начинают говорить о золоте, о новых дорогах, о том, кто будет контролировать Красное море.

— А сам Муссолини?

Стимсон поставил стакан на стол, посмотрел президенту прямо в глаза.

— Это вопрос года, может быть, полутора. Потом о нём перестанут говорить всерьёз. Не в том смысле, что его сотрут из истории. В том смысле, что он превратится в красивую фигуру на фасаде. Решения будут принимать другие.

Рузвельт постучал пальцами по подлокотнику кресла.

— Африка — это не просто декорация к европейской драме, Генри. Это огромная часть мира. И она не должна остаться только ареной для чужих амбиций.

— Разумеется, господин президент. Через несколько лет там станет очень непросто всем. Не только итальянцам. Британцам, французам, бельгийцам — всем, кто сейчас считает этот континент своей вотчиной. Мы уже начали работать в этом направлении.

— Конкретнее, пожалуйста.

Стимсон чуть понизил голос, хотя в комнате кроме них никого не было.

— Первое — порты. Мы ведём переговоры по нескольким важным точкам на восточном побережье. Не напрямую, конечно. Через компании, зарегистрированные в Либерии, в Панаме, на нескольких карибских островах. Второе — образование. Молодые африканцы, которые учились здесь, в наших университетах, начинают возвращаться домой. Их пока немного, но это первые ростки. Третье — информация. Мы знаем расположение основных складов в Эритрее, в Итальянском Сомали, в британской Кении. Знаем маршруты, по которым идёт золото из Бельгийского Конго. Знаем, с кем из местных лидеров уже можно разговаривать, а с кем пока рано.

Рузвельт улыбнулся одним уголком рта.

— Вы мастерски употребляете слово «мы», когда речь идёт о вещах, которые формально делаете не вы.

— Я говорю «мы», потому что это действительно «мы», господин президент. Страна большая. В ней хватает места для разных способов достижения одной цели.

Президент взял новую сигарету из пачки на столе. Стимсон тут же поднёс зажигалку.

— Благодарю. — Рузвельт затянулся. — А французские владения? Алжир, Тунис, Марокко?

— Французы сейчас сосредоточены на метрополии. Северная Африка для них — второй эшелон. Они туда поглядывают, но настоящей угрозы пока не видят. Это даёт нам окно в два-три года.

— А британские колонии? Золотой Берег, Нигерия, Кения?

— С ними сложнее. Британцы держат всё очень крепко. Но и у них есть слабые места. Недовольство среди образованных слоёв в Лагосе и Аккре, напряжённость в резервациях зулу, индийские купцы в Натале, бурские фермеры в Трансваале, которые до сих пор помнят войну 1900-х. Это всё небольшие трещины. Но трещины можно расширять.

Рузвельт посмотрел на большую карту на стене — старую, где Британская империя была закрашена густым розовым цветом.

— Когда я был ребёнком, мне казалось, что эта розовая краска вечная. Теперь я вижу, что она уже бледнеет.

— Она побледнеет гораздо быстрее, чем думают в Лондоне. И нам нужно быть готовыми к моменту, когда эту карту будут перерисовывать.

Рузвельт выслушал, глядя в потолок.

— Всё это стоит денег.

— Да. И немалых.

— Сколько?

Стимсон назвал сумму — тихо, почти шёпотом.

Президент тихо присвистнул.

— Это больше, чем годовой бюджет некоторых департаментов.

— Но