Красный генерал Империи - Павел Смолин

Я думал об одном. О том, что у меня за эту неделю в Хабаровске сложился — не штаб, не клика, а человеческий круг. Соломин — бытовой союзник, надёжный, как опорный столб. Селиванов — служебный союзник через пробу, серьёзный человек с серьёзным планом. Кречетов — нейтральный, но дружелюбный наблюдатель, к которому можно будет когда-нибудь обратиться по-человечески. Бачурин — товарищ по слабости, человек тёплый, через которого мне легче нести маску востоковеда. Северцов — внимательный, преданный, тихо растущий. И вот теперь Будберг — человек для поручений, разъездной, ловкий, с лёгкой рукой и с весёлой головой. Не хватало мне ещё одного — Чичагова, владивостокского. Этот придёт сам, в начале июня, если я его аккуратно к себе подведу.

Этого, я думал, на ближайшие два-три месяца достаточно. С таким кругом можно работать.

Я приехал домой в десятом часу. Артемий встретил, доложил — пришёл пакет от Соломина с подтверждением: курьер с письмом Куропаткину выехал в Иркутск в семь вечера. Письмо в дороге.

— Хорошо, Артемий. Спокойной ночи.

— Доброго здоровья, ваше высокопревосходительство.

Я поднялся к себе, переоделся в халат, сел за стол, достал тетрадь. Открыл на новой странице. Написал коротко, как телеграфом:

«День шестой. Письмо Куропаткину — ушло. Чичагов — ответ от меня тёплый, частный. Будберг — взят в поручения, оформление завтра. Баня у Богомолова — была, и хорошо. План Селиванова — у него, ждёт две дня. До Благовещенска: 53 дня».

Закрыл. Сунул тетрадь в ящик, на дно, под папки.

И, ложась спать, я подумал — спокойно, без всякого надрыва: ну вот, Николай Иванович. Ну вот, Сергей Михайлович. Поплыли.

Двойное имя я уже не отмечал. Я к нему привыкал.

И заснул.

Глава 6

Я не люблю пароходы.

Это, я думаю, осталось у меня от Татьяны Ивановны. Татьяна Ивановна моя — царство ей небесное, как тут принято говорить, я её на этом языке вспоминаю с непривычки в первый раз — Татьяну Ивановну на пароходах укачивало. Мы с ней на катере по Амуру в семидесятые ходили несколько раз, и каждый раз кончалось одинаково: она сидела на корме, бледная, держалась за поручень, я её обнимал, и мы оба молчали часа по два. После тех попыток она пароходов не любила, и я за ней — не любил тоже, по-семейному, как часто бывает. Вот теперь её нет, парохода я не видел двадцать лет, а нелюбовь осталась.

Тем не менее, в среду шестнадцатого мая я отбывал из Хабаровска в Благовещенск пароходом «Великій Князь Владиміръ Александровичъ» — старым, надёжным, амурского строительства, длиной в семьдесят с лишним сажен, двухпалубным, с большим колесом по бокам. Старый кучер казак, который меня привёз на пристань, цокнул языком, когда увидел пароход в дыму:

— Хорошее судно, ваше высокопревосходительство. На «Володимире» ходить — что в кресле сидеть. Не качает.

— Хорошо, голубчик. Спасибо.

Я с ним рассчитался, он отказался — не положено брать с генерал-губернатора, — я ему всё-таки сунул серебряный рубль за труд, он покраснел, поклонился и быстро уехал, чтобы я не успел добавить. Я остался у трапа.

Свита моя уже стояла на пристани. Северцов — со своей кожаной папкой, в дорожном кителе, спокойный, как всегда. Будберг — в новом, видимо, сшитом за два дня, штаб-офицерском кителе с поручиком на груди (он, оказывается, повышен был в апреле, я этого не знал, и оба воротниковых знака у него блестели по-новому). Артемий — в чёрной поддёвке, с двумя саквояжами на плече и моим портфелем в руке, тревожно оглядывался по сторонам. Артемий, я понял, на пароходе будет первый раз. У него на лице это было написано большими буквами.

И — вестовой казак из конвойной сотни, унтер по фамилии Гордиенко, рослый, с длинными малороссийскими усами, при шашке. Он стоял в стороне, держал двух коней под уздцы — моего ездового и своего собственного, мы их вели с собой в Благовещенск на случай нужды. Лошади мотали головами, не любили дыма от трубы.

— Поднимаемся, господа, — сказал я.

Поднялись. По трапу — медленно, по очереди. Капитан парохода — толстый, краснолицый, с густыми бакенбардами, в полуформенной куртке речного пароходства — встретил меня на палубе с поклоном.

— Ваше высокопревосходительство. Капитан второго ранга в отставке Афанасий Кузьмич Замятин, к вашим услугам. Каюты приготовлены, провизия загружена, пар разведён. Прикажете отчаливать или подождём?

— Отчаливайте, Афанасий Кузьмич. У меня времени мало.

— Слушаюсь.

Капитан крикнул что-то наверх, на мостик. Через минуту пароход дал низкий, длинный гудок — такой, что у меня в груди отозвалось — и медленно, с тяжёлым плеском колёс, отвалил от пристани. Хабаровск стал отступать. Соборная площадь с белым Успенским собором на верхушке, мой жёлтый дом по правую сторону от собора, штаб округа из тёмно-красного кирпича — всё это медленно, на глазах, уходило назад, становилось меньше, окутывалось утренней дымкой. Я стоял у борта и смотрел.

Пять дней назад я не знал, что у меня есть этот город. Сегодня я с ним прощался — на неделю, на десять дней, не больше — и у меня внутри было такое чувство, какое бывает у человека, который оставляет дом. Я к нему прирос. Это было странно, я это сам не ожидал.

— Ваше высокопревосходительство, — сказал Северцов рядом. — Изволите в каюту, или на палубе постоите?

— На палубе постою, Сергей Андреевич. Каюта от меня не убежит.

И мы вдвоём с Северцовым стояли у борта, пока Хабаровск не скрылся за поворотом.

«Великій Князь Владиміръ Александровичъ» шёл вниз по Амуру, против правого берега, со скоростью шагов десяти в секунду — то есть, по моим прикидкам, узлов восемь, не меньше. Это для амурского парохода было хорошо. Ниже Хабаровска Амур был широкий, в иных местах в полторы версты, со множеством островов и проток, между которыми судно петляло, выбирая глубокую воду. Берега тянулись низкие, заросшие ивняком и тополем, кое-где — высокие сопки в дальнем плане, в синей дымке. На воде — никого, кроме редких рыбачьих лодок-долблёнок. С нашей палубы было видно, как в одной такой лодке гольд, в широкой соломенной шляпе, тянул сеть; он на нас не оглянулся.

Каюта моя оказалась хорошей — небольшой, чистой, с кожаным диваном вдоль одной стены, со столом и привинченным к полу креслом, с медным умывальником в углу и