Красный генерал Империи - Павел Смолин

Богомоловская баня стояла на Выборгской улице, у самого спуска к Амуру — большой одноэтажный сруб из тёмных, прокопчённых брёвен, с каменной трубой посередине крыши. Над дверью висела вывеска: «Баня купца перваго гильдіи Бориса Ѳомича Богомолова. Дворянское и общее отдѣленіе. Ежедневно. Цѣны умѣренныя». Я улыбнулся. Цены умеренные. У меня в восьмидесятые в Сибирцево баня стоила полтора рубля за час, в гарнизонной чести — бесплатно по отдельному графику. Здесь, я полагал, полагалось дороже — это всё-таки купеческая баня, не гарнизонная.

Сам Богомолов встретил меня на крыльце — большой румяный мужик лет за пятьдесят, в красной шёлковой косоворотке под расстёгнутым жилетом, с золотой цепью на животе. Поклонился глубоко.

— Ваше высокопревосходительство. Прошу, прошу. Всё готово, как изволили заказать. Парная разведена с утра, каменка прокалена, веники свежие — берёзовые, из вчерашних. Квас в бочке у входа — холодный.

— Спасибо, Борис Фомич.

Я кивнул, прошёл внутрь. В предбаннике — жарко, пахло берёзой, листом, дёгтем, чуть-чуть кваском. Длинные деревянные лавки вдоль стен, простые гвозди для одежды, в углу — самовар на табуретке, рядом — поднос с тремя стаканами и сахаром в блюдечке. На лавках — стопка чистых простынь, серых, грубой ткани, но стираных. Хорошая баня. Простая, без излишеств, но чистая и крепкая.

Мы молча разделись. Северцов — быстро, ловко, видно было, что в бане он бывает регулярно. Будберг — со вкусом, не торопясь, как человек, который ценит ритуал. Я — с чужим телом, в первый раз. Когда я снял мундир и взглянул на себя в маленькое зеркало над лавкой, на меня смотрел совсем уже другой человек, не тот, что в кабинете в зеркале. Тут был — голый старик, сухой, жилистый, с впалой грудью, с тонкими руками в венах, со старыми шрамами по плечам и животу, которых я никак не мог опознать, потому что они были не мои. Я отвернулся.

В парной Северцов пошёл первым — он, видно было, любил настоящий пар. Залез на верхний полок, лёг лицом вниз, дождался, пока Будберг плеснул на каменку шайку с полынью — и тут же стал сам собой, охать, постанывать, вертеться на полку, подставляя то одно, то другое. Будберг хлопал его веником — медленно, с оттяжкой, по-знатоцки. Я сидел на нижнем полке, в первом, лёгком жару, привыкая.

Через пять минут я понял, что и тело Гродекова знает это всё лучше меня. Я почувствовал, как у меня сами собой расслабляются плечи, как опускается дыхание. Гродеков, видно, в эту баню ходил часто — раз в неделю, может быть. Тело помнило. Я ему позволил вести.

— Ваше высокопревосходительство, — спросил Будберг, уже отхлопав Северцова и подходя ко мне. — Желаете?

— Желаю, Алексей Павлович. Только полегче. Доктор не велел напрягаться.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Он положил меня — я лёг — лицом вниз на средний полок. И начал — медленно, мягко, по плечам, по спине, по бедрам, не нажимая, а как бы поглаживая веником. Через минуту — добавил жара, через ещё минуту — стал бить покрепче. Я лежал, расслабившись, и чувствовал, как у меня из тела уходит — неделя. Не вся, конечно, — но та её часть, которая копилась в плечах и в шее. У меня, оказывается, всё это время плечи были подняты, как у боксёра в стойке. Я только сейчас, под веником, понял, насколько они были подняты.

— Алексей Павлович, — сказал я, не поднимая головы. — Вы откуда такое умение?

— От деда, ваше высокопревосходительство. Он у меня в Лифляндии держал баню — для своих, для соседей. Я с пяти лет в ней крутился. Потом в гимназии в Риге — мы с гимназистами в баню по субботам ходили все вместе. Это, ваше высокопревосходительство, знаете, не школа — это любовь.

Я хохотнул в простынь.

— Это, голубчик, мудро сказано.

Через полчаса мы все втроём сидели в предбаннике, завернутые в простыни, у самовара. Богомолов сам принёс нам горячий чай, копчёную рыбу, чёрный хлеб с маслом и солью. Я попросил — пива не надо, я сейчас не пью. Богомолов кивнул, понимающе, без вопросов, ушёл. Видно, у него в постоянных гостях по этой части был не один.

Мы пили чай. Молчали — каждый по-своему расслабленный.

— Алексей Павлович, — спросил я наконец, ставя стакан. — Как у вас с летом?

— А что у меня с летом, ваше высокопревосходительство?

— У меня к вам предложение. Я с этой недели начинаю потихоньку подбирать круг штабных, на которых я смогу опираться лично. Не служебно — лично. Андрей Николаевич Селиванов — это понятно, начальник штаба. Сергей Андреевич, — я кивнул на Северцова, — мой адъютант. И у меня сейчас не хватает одного человека — для поручений по округу. Кто-то, кто будет ездить по гарнизонам, сидеть в моих интересах в Никольск-Уссурийском, в Благовещенске, во Владивостоке. По-человечески, без шума. Слушать, смотреть, докладывать мне напрямую. Свой человек на местах — мне это сейчас нужно.

Будберг отставил стакан. Лицо у него стало другое — не ленивое, а внимательное.

— И вы предлагаете эту должность мне, ваше высокопревосходительство?

— Предлагаю. С оговоркой: я знаю вас по службе, знаю, что вы толковый, знаю, что Андрей Николаевич вас ценит. По-человечески — узнал вас сегодня в первый раз в бане. В бане всё ясно. Если согласны — поговорим завтра у Селиванова, он всё формально оформит.

Будберг помолчал с минуту. Я не торопил. У человека только что в банный вечер начальник предложил ему расширение обязанностей и доверие — это надо переварить.

— Ваше высокопревосходительство. Мне это лестно. И — простите за прямоту — неожиданно. Я подумаю до завтра, если позволите.

— Позволяю, голубчик. До завтра.

Северцов, я заметил, улыбнулся уголком рта. Он, как старший адъютант, понимал, что я делаю, и одобрял. Это, я понял, тоже было важно — Северцов одобрял.

Мы ещё посидели, ещё попили чая. Будберг рассказал смешную историю о том, как он в прошлом году в Никольск-Уссурийском попал на казачьи скачки и проиграл свой парадный темляк казачьему уряднику, который скакал на старой кобыле. История была хорошая, без тяжести, как раз для бани после службы. Я смеялся первый раз за неделю — хорошо, открыто, без сдерживания.

Когда мы вышли из бани, на улице стояли уже синие сумерки. По Выборгской дул лёгкий вечерний ветер с реки. Мы простились у коляски — Будберг пошёл к себе