Красный генерал Империи - Павел Смолин

делом и привык, что собеседник тоже им занимается. Он показывал мне экспонаты как старому товарищу: вот этот лук — помните, привезли из устья Тунгузки, вы тогда ещё спросили, откуда наконечники, а они оказались из лосиной кости; вот этот туесок — мне его подарил гольдский шаман в Малмыжской заимке, когда я у них зимовал в девяносто шестом. Я кивал, поддакивал, иногда добавлял своё — рассчитывал, что общая голова выдаст вовремя. Один раз она чуть запоздала, я повис на полуфразе, Бачурин этого не заметил, потому что увлёкся собственным рассказом.

Через час я уже понимал две вещи. Во-первых, Бачурин — человек хороший, искренний, по-настоящему влюблённый в свой край и его людей, без всякой национальной спеси. Это редкость. Во-вторых, Гродеков с ним был дружен — настоящий, не светский. Между ними была общая страсть, и это сближает крепче, чем должность. Это можно сохранить. Это нужно сохранить.

Когда я уходил, Бачурин проводил меня до крыльца.

— Ваше высокопревосходительство. Я слышал, у вас нынче с головой. Кречетов мне говорил.

— Ну, говорил.

— Я просто сказать — если хотите, мы с вами на следующей неделе вытащим вас на день в Малышево. Это моя любимая нанайская деревня, в трёх часах ходу пароходом. Я туда регулярно езжу. Там очень тихо. Старики у меня знакомые. Мы там походим, поговорим, поедим у Хохо. Вы по этому делу всегда поправлялись.

— Малышево?

Я переспросил наугад. Голова мне Малышево не выдала сразу — пришло через полсекунды, и я этим воспользовался, чтобы вид сделать заинтересованный.

— Малышево, ваше высокопревосходительство. Вы в восьмой раз туда поедете, если поедете. Хохо — старший рода Бельды.

— Хохо. Конечно. С удовольствием, Иван Никитич. Когда соберётесь — телеграфируйте мне за день, я освобожу.

— Слушаюсь.

Слушаюсь у него вышло шуткой — он его сказал нарочито по-военному, и сам хохотнул. Я хохотнул в ответ. Мы расстались на крыльце.

Я сел в коляску. Северцов сел напротив. Я вдруг сообразил, что Северцов всё это время был рядом, слушал, наблюдал, и при нём я говорил с Бачуриным как старый знакомый. Это, видимо, и было нормальным состоянием Гродекова в музее, иначе бы Северцов уже что-то заметил. Он не заметил.

— На сегодня всё, ваше высокопревосходительство?

— Всё. Домой. Вечером я еду на Глуздовского.

— Слушаюсь.

Гнедые тронули. Хабаровск во второй половине дня уже жил — на улицах было больше людей, чем утром, лавки открыты, в воздухе пахло пыльной жарой и далёким кострищем. Я смотрел в окно коляски и чувствовал, что у меня на сегодня внутри, наконец, хорошо. Не от чая, не от рябчика, не от удачного разговора с Бачуриным — а от того, что я нашёл в этом теле первую настоящую опору. Гродеков-востоковед, Гродеков-любитель этнографии, Гродеков — соавтор книги о Туркменской войне, Гродеков — председатель РГО на Дальнем Востоке. Это был тот пласт его биографии, который я мог нести без всякого надрыва. Я в эту его страсть не лез — но я её, оказывается, в себе чувствовал. Книга на витрине меня в этом убедила.

Если у меня есть ниша, в которой я не лгу, — у меня есть откуда дышать.

Это, голубчик, было важное открытие.

Доклад Глуздовского был хорош.

Я приехал к восьми, в собственное здание Приамурского отдела РГО — это был такой же скромный одноэтажный домик на Тихменевской улице, в трёх кварталах от штаба. В небольшом зале человек на двадцать сидели местные интеллигенты — учителя, чиновники, два-три офицера, один священник из старообрядческой семьи (он был крещён, но дед у него — старообрядец, так мне коротко шепнул Северцов), пожилая женщина в тёмном платье, представительница женской прогимназии. Я сел в первом ряду, с Бачуриным справа и каким-то незнакомым мне господином в очках слева. Господин оказался ссыльным из Малороссии, преподавателем реального училища, фамилия — Кащенко, по политической части прошлого десятилетия, привезён в Хабаровск четыре года назад. Я ему кивнул. Он мне ответил коротким, сдержанным поклоном.

Глуздовский — высокий, сухой, с чёрной бородой — два часа рассказывал о своей экспедиции в Хинганский хребет. Образцы он развесил по доске, схему хребта нарисовал мелом во всю стену. Говорил живо, с жестами, иногда с шутками — над своими собственными промахами в горах, как у него сорвалась в ущелье ослица с поклажей и как он три дня потом её ловил. Я слушал и думал: вот, голубчик, это и есть Россия. Это и есть твоя Россия. Тут люди, которые в Хинганских горах две недели тащатся пешком ради того, чтобы привезти из них пару ящиков камней, — потому что про эти горы у нас в Петербурге никто ничего не знает. Тут учитель ссыльный сидит в первом ряду, потому что ему интересно, кто куда сорвался с поклажей. Тут, в этой комнате, среди двадцати человек — страны больше, чем во всём Зимнем. И ты — председатель этого собрания, голубчик, и в твоём кресле — которое тебе сегодня постелено в первом ряду, на красной подушечке, — ты вот этот вот мир обязан беречь.

Я не выдержал. Когда после доклада объявили перерыв и пригласили перейти к самовару, я остался сидеть в кресле минуту лишнюю. Бачурин это заметил, ничего не сказал, просто пошёл к самовару раньше. Дал мне минуту — один.

Я сидел и думал: вот, Сергей Михайлович. Вот за что мы тут будем работать. Не за безобразовцев, не за безобразовцев против Витте, не за Куропаткина против Куропаткина. За вот этих самых двадцати человек в комнате на двадцать стульев, с самоваром в углу и с мелом на доске. За учительницу из прогимназии. За Глуздовского с его ослицей в Хингане. За Бачурина с его Хохо в Малышеве. За Кащенко, который досидит свою ссылку и вернётся к семье в Полтаву, потому что я его, голубчик, не дам в обиду никому. Вот за это.

Я поднялся и пошёл к самовару.

Вечер закончился поздно, в двенадцатом часу, — я с тремя оставшимися членами общества, включая Глуздовского и Бачурина, обсудил дальнейшие планы экспедиций на лето. Обещал поддержать материально из сумм генерал-губернаторской канцелярии — двести рублей. Это, по их лицам, было больше, чем они ожидали. Глуздовский даже привстал, чтобы пожать мне руку.

— Ваше высокопревосходительство… это…

— Иннокентий Павлович, голубчик, — я уже знал имя-отчество, общая голова работала исправно, — это ваш край и ваше дело. Это, в конце концов, и моё. Считайте, что