Красный генерал Империи - Павел Смолин

Селиванов на меня посмотрел. Посмотрел, я бы сказал, не то чтобы недоверчиво, а оценивающе. Так смотрит врач на пациента, от которого только что услышал жалобу, не очень совпадающую с тем, что он у этого пациента знает по анамнезу.

— Простите, ваше высокопревосходительство. Хочу понять вас правильно. Вы сейчас спрашиваете меня как — для предполагаемого донесения военному министру или для нашего внутреннего разговора?

— Для нашего внутреннего разговора.

— И что вы намерены с моим ответом делать?

— Слушать его, Андрей Николаевич. И думать. Не более того. Пока — не более.

Он помолчал. Отпил чая. Подержал стакан в руке. Я ждал — не торопил, не подсказывал. Это был тот момент, когда Селиванов имел полное право — и более того, обязан был, как штабист, — потребовать у меня разъяснений. И я не имел права на него обижаться.

— Николай Иванович, — сказал он наконец. — Простите за прямоту. Это на вас не похоже.

— Объясните.

— Я при вас служу два года. В прошлом году у нас в августе было, насколько я помню, тоже волнение по поводу Чжили — государь император тогда тоже изволил беспокоиться, ходили слухи о готовящемся выступлении тайных обществ. Вы тогда изволили изречь — я хорошо помню, мы стояли вот у этого окна, — «Андрей Николаевич, не будем спешить. Петербург беспокоится один раз в полгода, и на нас, генерал-губернаторах, лежит обязанность не идти поперёд телеграфа. Если будет настоящее распоряжение — начнём; до распоряжения — бережём силы и казну». Я тогда с вами не согласился, но подчинился. Сейчас, простите, вы садитесь со мной разговаривать ровно об обратном. Я прошу разъяснить.

Я смотрел на него. Селиванов смотрел на меня.

Это, голубчик, был тот самый момент, к которому я готовил себя со вчерашнего вечера. И я к нему был готов.

— Андрей Николаевич, — сказал я ровно. — Я объясню. Я в августе прошлого года был, по совести говоря, прав. Тогда тревога шла из Петербурга, и она была в большой степени дворцовая — её ходом мы с вами управлять не могли, нашим действием в крае угасить её мы тоже не могли, и любое наше резкое движение тогда было бы воспринято как поддакивание мнению, которое через неделю переменилось бы. И оно, как мы помним, действительно переменилось. Я тогда поступил правильно. Я и сейчас не отказываюсь.

Селиванов слушал, чуть наклонив голову.

— А отчего же сейчас иначе, ваше высокопревосходительство?

— А сейчас иначе. Сейчас, Андрей Николаевич, тревога идёт не из Петербурга, а из Пекина и Тяньцзиня. Вы читали последние донесения наших консулов в Гирине и Цицикаре? Я читал. По их сведениям, общество «И-хэ-туань» расширяет район действий, переходит из южных уездов Чжили в северные, к самой границе Маньчжурии. Это раз. Два — у меня в крае под охраной русской армии находятся работы Общества Восточно-Китайской железной дороги. Если дело обернётся скверно, ответственность за охрану ляжет на меня, и спрашивать будут с меня, а не с Петербурга. Три — у меня по ночам стоит перед глазами одно. Карта округа и сроки. Если в Чжили рванёт, то по моим соображениям у нас от первого выстрела до того момента, когда нашей помощи будут ждать в Маньчжурии, будет недель восемь. От первого выстрела до того момента, когда нашему берегу под Благовещенском станет действительно горячо, — недель шесть, может быть, пять. Восемь недель — это срок, за который округ из теперешнего состояния можно привести в готовность. Шесть недель — уже едва. Меньше — нельзя.

Я отпил чая, подержал паузу.

— Я не зову вас, Андрей Николаевич, начинать что-либо немедленно. Я зову вас — со мной вместе — думать. Чтобы у нас в столе лежало то, чего сейчас нет: ясное представление, что мы делаем в случае осложнения. Бумага. Расчёт. Расписание. Чтобы в тот день, когда из Петербурга придёт «приступайте», мы с вами не садились первый раз думать, как нам перебросить батальон из Никольск-Уссурийского в Айгунь, — а доставали готовый план. Это, формально, бумажная работа. Это, формально, разрешения не требует. И это, по факту, и есть то самое, чего у нас сейчас нет и что мы можем сделать прямо сейчас. Согласны?

Он смотрел на меня молча. Я выдержал его взгляд. Серые его глаза были спокойные, но уже — другие, чем минуту назад. В них появилось что-то, чего раньше не было: внимание. Не недоверие, не оценка — внимание.

— Ваше высокопревосходительство, — сказал он наконец. — Простите, что я допрашивал вас, как поручика на экзамене.

— Не за что, Андрей Николаевич. Вы делали свою работу. Если бы вы не спросили — я бы вам не доверял.

Он чуть улыбнулся — углами рта, скупо. Помолчал. Потом встал, обошёл стол, открыл нижний ящик, достал оттуда толстую папку в коленкоровом переплёте. Положил передо мной.

— Тогда, ваше высокопревосходительство, чтобы не терять времени. Это — план мобилизации округа на случай осложнения в Маньчжурии. Я его составил в начале прошлого года, по собственной инициативе, после того как вы, простите, отвергли подобную идею в августе. С тех пор подправлял. Самые свежие пометки — этой весны. План не утверждён, никем не подписан, ходу не получил. Если он вам нужен — я его вам докладываю. Если не нужен — пожалуйста, верните мне в ящик, и забудем.

Я открыл папку.

Это был очень хороший план.

Я прочёл первые пять страниц быстро, подряд, и понял, что Селиванов писал его не для меня, а для себя. Не подсовывал начальству, чтобы отметиться, — а думал систематически, годами, шёл от первой посылки к последней, проверял сам себя, добавлял, исправлял. План был на сто страниц с лишним, с приложениями: расписания войск по гарнизонам, оценки запасов, расчёты железнодорожных перевозок, графики выдвижения, варианты действий — оборонительный, активный оборонительный, наступательный с переходом в Маньчжурию. Я листал и думал: ну, голубчик. Ну, голубчик Селиванов. Спасибо тебе. Ты мне сэкономил две недели работы.

И, что важнее, — он только что сделал шаг ко мне. Он мне его доверил.

— Андрей Николаевич. Это превосходно.

Селиванов стоял у окна, не оборачиваясь.

— Спасибо, ваше высокопревосходительство.

— Я этот план возьму с собой и буду читать. Не торопясь. Завтра — поговорим о нём подробнее. Если вы не против, я возьму два-три дня на чтение, потом приедем к нему с вашими и моими поправками. Согласны?

—