Красный генерал Империи - Павел Смолин

в углу — короткая заметка о волнениях в Чжили и о том, что германский посланник «выразил беспокойство». Я хмыкнул — заметка была сухая, нейтральная, в десять строк. В Хабаровске пока ничего не понимали.

Я отложил газету. Посмотрел в окно. Утро стояло тихое, прохладное, с тонким туманом над Амуром. На пристани уже шли работы — в этот час разгружали ночной пароход, мешки таскали по сходням. Где-то далеко, за рекой, кричал петух. Я посидел минуту, слушая — и подумал, что давно уже, лет двадцать как, не слышал петуха в городе. У нас в Подмосковье были, конечно, и петухи, на дачах за Бронницами, но в городе — нет. А здесь — пожалуйста, через реку, по утренней тишине, как в детстве у деда в Куйбышеве. Хорошо.

Я отвлёкся. Допил чай, встал. Дело было такое: у меня сегодня с утра — Селиванов, и до Селиванова мне нужно было хоть в общих чертах понимать, что у меня под рукой. То есть — войска. Сколько штыков, сколько шашек, какая артиллерия, где склады, где запасы. Без этого я к нему ехать не имел права — он за пять минут разговора поймёт, что начальник округа поплыл.

Я нашёл в углу кабинета шкаф, открыл, посмотрел. В шкафу, на нижней полке, оказалось то, что мне было нужно: «Расписание войск Приамурского военного округа», тонкая прошнурованная книжка с печатями. Я её взял, сел за стол, начал листать. Книжка, что приятно, была не петербургская — подготовленная штабом округа, явно для внутреннего пользования, с пометками на полях: где сколько штыков, сколько шашек, сколько пулемётов, сколько артиллерии, какие склады, какие запасы. Я листал и узнавал. Не помнил, потому что не знал никогда — а узнавал, потому что общая голова знала. Через полчаса я представлял себе, что у меня под рукой: 24 батальона Восточно-Сибирских стрелков, около 30 тысяч штыков, шесть казачьих полков с приданными, около 8 тысяч шашек, артиллерия — слабая, три батареи, плюс крепостная во Владивостоке. Флота, разумеется, под моим командованием не было — флот шёл по линии адмирала Алексеева, через Порт-Артур и Владивосток. Зато под моим командованием были все сухопутные силы от Шилки до Сахалина, от Камчатки до Уссури.

Это было прилично. Если этим распорядиться с умом — этого хватало на всё, что я планировал на ближайшие три месяца.

Если распорядиться с дураком — этого не хватало и на оборону Благовещенска.

Я закрыл книжку. Посмотрел на часы. Половина восьмого.

— Артемий!

— Здесь, ваше высокопревосходительство.

— Заложи коляску. Я к Селиванову.

— Слушаюсь.

Он метнулся вниз. Я допил чай, положил «Расписание» в портфель — кожаный портфель Гродекова, истёртый по углам, с двумя замочками. Накинул китель, нацепил шпагу. Посмотрел в зеркало. Старик в зеркале посмотрел на меня, чуть прищурился. Я ему подмигнул.

— Ну что, Николай Иванович. Поехали смотреть твой штаб.

Так я в первый раз сказал ему «Николай Иванович» — не как другому, а как почти что себе. Заметил это про себя сразу же, отметил. И поехал.

Штаб Приамурского военного округа стоял на Тихменевской улице, кварталом ниже моего дома, в большом двухэтажном здании из тёмно-красного кирпича, с белыми наличниками, с двумя медными вывесками по обеим сторонам парадного входа. Окна на первом этаже были забраны железными решётками — изнутри. У входа стоял часовой, нижний чин из стрелков, в зелёной гимнастёрке, с винтовкой Бердана на плече. Увидев коляску, он выпрямился, сделал «на караул» — это я понял по тому, что винтовка пошла перпендикулярно туловищу, упёрлась в плечо. Я сошёл, кивнул ему. Он стоял, как окаменевший.

В вестибюле меня встретил дежурный — молодой штабс-капитан с папкой, при виде меня вытянулся.

— Доброе утро, ваше высокопревосходительство. Андрей Николаевич изволят быть на втором этаже, в своём кабинете.

— Доложите, что я приехал.

— Так точно.

Он рванул вверх по лестнице. Я неторопливо пошёл следом — не догоняя, чтобы дать Селиванову полминуты на то, чтобы привести себя в порядок. Это, как всякий военный знает, важно: начальник никогда не должен заставать подчинённого врасплох, потому что подчинённый этого не простит.

Кабинет Селиванова оказался большим, светлым, с тремя окнами на Тихменевскую и одним — во внутренний двор. Карта Приамурского края, во всю стену, висела за столом — ярко раскрашенная, с флажками гарнизонов, со стрелками, обозначающими предполагаемые направления манёвра. Это была хорошая карта. Я её увидел и сразу понял, что Селиванов — серьёзный человек.

Сам он стоял посредине кабинета, в полном будничном мундире, с шашкой при бедре. Лет ему было за пятьдесят. Среднего роста, плотный, с короткой седеющей бородой, с твёрдым подбородком, с глубоко посаженными серыми глазами. Лицо у него было — лицо профессионального военного, без всякой петербургской мягкости: загорелое до бронзы, с морщинами от прищура, с резкой складкой между бровями. Он был похож на тех штабистов, которых я в семидесятые встречал в нашей академии им. Фрунзе — людей, выросших в полку, прошедших несколько кампаний, дошедших до штабной должности через ноги, а не через перо. С таким человеком надо было говорить прямо.

— Доброе утро, Андрей Николаевич.

— Доброе утро, Николай Иванович. Чему обязан?

— Я вас не предупредил, простите. Дело такое: у меня вчера было нехорошо с головой, доктор Кречетов посмотрел, говорит — переутомился. Я и сам это знаю. И вот, проснувшись поутру, я подумал: пора с вами обстоятельно поговорить, без бумаг, без докладов. Просто сесть и разобрать положение. Как старые люди разбирают.

Селиванов чуть приподнял бровь. Это был, как я понял, его способ выразить удивление.

— Извольте, ваше высокопревосходительство. Прикажете чая?

— Прикажу.

Он позвонил в колокольчик, появился вестовой — рослый унтер с подносом, как будто заранее был готов. Вестовой расставил на маленьком столике два стакана в подстаканниках, чайник, сахар, лимон, удалился. Селиванов сел напротив. Я заметил, что он не предлагает мне сесть в его кресло за столом, и одобрил — это значило, что он понимает, что сейчас разговор не служебный, а человеческий, и что субординация в этом разговоре пока на втором месте.

— Андрей Николаевич, — начал я. — У меня к вам один прямой вопрос. Положение в Чжили — вы его знаете не хуже моего. Я об этом думал последние недели и думаю всё больше. И мне хочется услышать от вас — без бумаг, как военный от военного — что у нас в округе через две недели, если в Чжили рванёт