Красный генерал Империи - Павел Смолин

Я постоял у входа. Потом медленно прошёл к центру, остановился перед Царскими вратами. Передо мной поднимался иконостас — высокий, многоярусный, с позолотой, потемневшей от свечного воска. На меня смотрели святые — Николай, Андрей, Михаил-архангел, Пантелеймон-целитель, ещё кто-то в воинских доспехах, лицо которого я не разобрал. Я смотрел на них, и они на меня.

Я атеист, подумал я. Я с шестидесятого года в партии, я вступил в кандидаты в пятидесятом, я сорок лет преподавал в военной академии диалектический материализм, и я в Бога не верил никогда. Не потому, что мне это запретили, а потому, что я просто не верил, и это было моё. И сейчас я стою в храме, в чужом теле, в чужой эпохе, в чужом мундире, и от меня сейчас будут ждать, чтобы я стоял и крестился, и кланялся, и подходил под благословение, и отвечал на возгласы священника. И я буду это делать. Потому что иначе нельзя — иначе разоблачение, иначе бунт, иначе дыра в маскировке. И вот тут, голубчик, у тебя самое тонкое место. Тут не выдержат ни Соломин, ни Северцов, ни Артемий, ни даже жареный рябчик. Тут выдержит только то, что у тебя самого внутри. Будь ты спокоен, Сергей Михайлович. Не лицемеришь — притворяешься. А притворяешься ты не для того, чтобы кого-то обмануть, а для того, чтобы сделать дело. Для дела можно. Не в белых перчатках, помнишь?

Я перекрестился ещё раз. Поклонился — глубоко, в пояс, как кланялись передо мной у дедовой церкви старики в Куйбышеве. Поднял голову.

В это время в храм вошли — я услышал шаги — ещё трое или четверо человек, и кто-то ахнул негромко: «Сам приехал». По собору пошёл лёгкий шорох — оборачивались, отодвигались, освобождая мне центральный проход. Я стоял, не двигаясь, и думал: ну вот и здравствуй, Хабаровск. Я твой генерал-губернатор. Твой и мой.

Откуда-то из боковой двери появился священник — пожилой, худой, в чёрной рясе, с большим серебряным крестом на груди, с седой бородой по пояс. Он шёл ко мне ровным размеренным шагом, и в руке у него был требник.

— Ваше высокопревосходительство.

— Здравствуйте, отец…

Я запнулся, потому что имени не знал, и вот тут, мать его, общая голова мне ничем не помогла. Имя не пришло.

Священник чуть наклонил голову. Подсказал — мягко, без укора.

— Иннокентий, ваше высокопревосходительство. Я иеромонах Иннокентий, настоятель.

— Простите, отец Иннокентий. Голова сегодня — хоть выкини. Доктор говорит, переутомление.

— Бог с вами, ваше высокопревосходительство. У всех бывает. Помолимся?

— Помолимся.

И я стоял, и слушал, и крестился, и кланялся, и отвечал, когда надо было отвечать. Тело Гродекова делало это привычно, ровно, без сбоев — как ходит хорошо смазанный механизм. Я при этом был — где-то внутри, отдельно, наблюдая. Я был, скажу честно, потрясён. Не молитвой. Тем, что в этом теле сорок лет назад тоже стоял молодой офицер, который верил в это всё всерьёз — и оставил мне в наследство эти крестные знамения, эти поклоны, эти ответные «И со духом твоим». Я ничего из этого не строил сам. Я этим пользовался.

Это было — и осталось до сих пор — самое странное чувство из всего, что я тогда пережил.

Молебен длился недолго, минут двенадцать. Потом отец Иннокентий благословил меня, я приложился к кресту, поцеловал руку — и вот тут, при поцелуе, у меня впервые свело внутри по-настоящему, потому что губы у меня были мои, а рука у меня была чужая, и это рассогласование вдруг проступило ясно, как в плохо настроенном радиоприёмнике. Я выпрямился, отступил шаг. Священник посмотрел на меня внимательно, кивнул и вернулся в алтарь.

Я постоял ещё немного. Поклонился иконам. Положил пять рублей в кружку у выхода — рука сама вынула из кармана ассигнацию, я даже не успел подумать, сколько даю. Пять рублей. Это было, я понимал, прилично — не скаредно и не показно. Гродеков знал свою меру.

Вышел на крыльцо. Северцов ждал у коляски. Солнце било в глаза. Я надел фуражку.

— Куда теперь, ваше высокопревосходительство?

— Домой, Сергей Андреевич. Пора браться за бумаги.

Я сел в коляску. Кучер тронул. И, проезжая обратно по Алексеевской, я вдруг подумал — неожиданно для себя, почти весело: ну хорошо. Первый день. Соломин — мой. Грибскому — пинок. Куропаткину — письмо. Кречетов — диагностировал и отступил. Молебен — выдержан. Жареный рябчик — съеден.

День, мать его, в общем удался.

Я откинулся на спинку и закрыл глаза. Гнедые лошади шли ровной рысью, и под колёсами поскрипывал деревянный тротуар, и где-то справа, за низкими крышами, шумел Амур, на котором завтра я начну воевать за время, которого у меня было пятьдесят семь дней.

Глава 3

Спал я тяжело и мало.

Это, я думаю, было нормально для первой ночи в чужом теле. Странно было бы, если бы я уснул крепко и проснулся бодрым, — это бы значило, что с головой у меня вовсе беда. А голова у меня была в порядке, потому она и не давала мне спать. Я лежал в высокой кровати с балдахином — балдахин был не петербургский, скромный, просто тонкий полог от комаров, — и сквозь полог смотрел в потолок, на котором лунный свет рисовал полосы от неплотно задёрнутых штор. В голове крутилось одно: Селиванов. Начальник штаба округа, генерал-лейтенант, которого я завтра в первый раз увижу и который меня, в отличие от Соломина, знает не по бумаге, а по дню в день, по двум кампаниям, и которому я по голосу должен попасть точно. Если не попаду — у меня будет два часа до того, как он начнёт разбираться, что не так.

Под утро я всё-таки задремал — часа на два, на три. Когда Артемий постучал, было уже шесть.

— Ваше высокопревосходительство, воду подал. Чай прикажете в кабинет или в столовую?

— В кабинет, голубчик.

Я встал, сполоснул лицо холодной водой, побрился — на этот раз руки уже шли по знакомой схеме, без вчерашнего удивления. Оделся. Чай ждал на столе в кабинете, рядом — тонкая стопочка свежих газет, «Приамурские ведомости» и «Владивосток». Я сел, развернул «Приамурские ведомости». Оказалось, выходят они три раза в неделю, среда — следующий выпуск. На первой полосе — большая статья о ходе строительства Восточно-Китайской железной дороги,