Красный генерал Империи - Павел Смолин

же не думаете, ваше высокопревосходительство, что я не понимаю, отчего вы переутомились? У вас на столе, я вижу отсюда, лежит письмо, надписанное «военному министру». А по городу с самой Пасхи ходят разговоры, что в Чжили дело идёт нехорошо, и что у нас в крае вот-вот закроется отпускной порядок. Так что я понимаю. И советы свои, считайте, даю условные — на ближайший месяц до того, как у вас всё это завяжется.

Я смотрел на него и думал: вот, Сергей Михайлович. Вот и поговорили. Доктор оказался не мнительный, а наблюдательный, что в десять раз лучше. Он в общем правильно прочитал картину — переутомлённый начальник на пороге кризиса. И он по-человечески мне подыграл, не загнав в угол требованием отдыха, на который я прямо сейчас не уйду.

— Спасибо, Дмитрий Львович. Порошки от головы выпишете?

— Выпишу. И от сна, лёгкие. Не пугайтесь, не опий, обыкновенная валериана с бромом. Принимайте только если совсем не уснёте.

Он встал, не торопясь, собрал саквояж. У двери обернулся.

— И ещё, ваше высокопревосходительство. Простите за дерзость. Если у вас в ближайшие дни случится недоумение, по которому захочется поговорить с человеком, не имеющим к делу никакого отношения, — заходите. Я почти всегда дома по вечерам после семи. Жена у меня хорошо чай заваривает. Не хуже монастырского.

— Учту, Дмитрий Львович.

Он наклонил голову — слегка, на манер европейский, не до поклона, как Соломин, — и вышел.

Я остался один. Сел в кресло. Минуту смотрел в одну точку. Потом тихо засмеялся коротким сухим смехом.

Завербовали, не завербовали, а первый круг я прошёл. Соломин — со мной. Кречетов — диагностировал переутомление и не более. Куропаткину письмо лежит под прессом. Грибскому первый укол сделан. День, в общем, выходит рабочий.

Я посмотрел на стенные часы. Половина второго. Значит, пора было обедать — Артемий к этому часу в столовой уже накрывал, я слышал из коридора звяканье посуды.

И тут впервые за всё утро у меня свело сердце. По-настоящему свело. Потому что я понял: я сейчас встану, выйду из кабинета и пойду по этому дому, в котором прожил два года и которого совершенно не знаю. И я не знаю, в какую дверь идти. И я не знаю, где у меня столовая. И я не знаю, есть ли там портреты на стенах и кто на них изображён. И я не знаю, кладёт ли мне Артемий салфетку под прибор слева или справа.

Вот, голубчик, подумал я. Вот тут и начнётся настоящее.

Я встал, поправил китель и пошёл.

Дом, в котором я жил, оказался — слава Богу — небольшим. Это было одноэтажное деревянное здание на каменном цоколе, с двумя боковыми крыльями, покрашенное в светло-жёлтый цвет, с белыми наличниками и зелёной железной крышей. Стоял он на самой высокой точке Хабаровска — на Соборной площади, рядом с Успенским собором, — и из окон нижнего этажа открывался вид на Амур и на пристань. Я узнал это всё, едва вышел в коридор, потому что коридор сам собой повёл меня к окну, и из окна был тот самый вид, который я видел из кабинета, только под другим углом. Дом был, видно, простой, без петербургских излишеств: половики на полу, гардины ситцевые, старая мебель вишнёвого дерева, в углах — бронзовые лампы под зелёными абажурами. Жил в этом доме одинокий пожилой человек, не любящий пышности. Это я почувствовал сразу.

Столовая нашлась во втором коридоре направо — я понял, что это столовая, когда прошёл мимо приоткрытой двери и увидел накрытый стол. Стол был накрыт на одного.

Артемий стоял у буфета, расстановляя на серебряном подносе графинчик с водой, бокал, маленькую солонку, перечницу. Увидел меня, выпрямился.

— Ваше высокопревосходительство, кушать подано. Кухарка Феодосия Сергеевна нынче приготовила суп с пельменями да жареных рябчиков, как вы изволили заказать вчера.

Жареных рябчиков. Я кивнул, как будто действительно вчера их заказывал, и сел за стол. Артемий тут же поднёс серебряную салфетницу — не свёрнутую салфетку, а специальный приборчик с салфеткой, развернул её передо мной с неуловимым ловким движением, расстелил мне на коленях. Слева. Я отметил: слева.

— Подавать?

— Подавай, голубчик.

Суп вышел чудесный. Бульон — крепкий, золотистый, с прозрачными лужицами жира на поверхности, тонко плавающими, как медузы. Пельмени — маленькие, ладные, с тонкой стенкой, начинка — мясная, с перцем, с чем-то ещё, лесным, может, с грибом. На столе — миска со сметаной, горчица в маленькой стеклянной баночке с серебряной крышечкой, тонко нарезанная зелень в фарфоровой плошке. Я ел медленно, потому что ел впервые за день и потому что ел впервые за тридцать лет — настоящую домашнюю еду, приготовленную руками, а не разогретую из пакета. У моей покойной Татьяны Ивановны такой суп выходил, когда она ещё была здорова, в семьдесят пятом, восьмидесятом году. Потом она перестала готовить, потом мы перестали есть дома вообще, потом её не стало. А вот, оказывается, такой суп ещё кто-то умеет.

Феодосия Сергеевна, подумал я. Кухарка. Надо бы зайти на кухню, поблагодарить.

После супа Артемий принёс жареных рябчиков — двух, маленьких, с подгорелой корочкой, с гарниром из чего-то тушёного, не пойму, не то репа, не то брюква, и с брусничным соусом в крошечной серебряной плошке. Я смотрел на этих рябчиков и не мог поверить, что это просто обед, а не приём по случаю чего-нибудь. У нас в Сибирцево такого рябчика подали бы один раз — на день части, осенью, и то — одного на двух офицеров.

Тут до меня дошло.

Это и был обыкновенный обед генерал-губернатора Приамурского края. Каждый день. Без всякого приёма, без всякого случая. Просто потому, что генерал-губернатору положено. Артемий принимает накрытое, кухарка с утра отправляет мальчишку на рынок, повара и охотники в окрестностях поставляют, казна оплачивает. Это и есть та жизнь, в которую я попал. Жизнь, в которой жареный рябчик — не праздник, а среда.

Я отложил вилку. Посмотрел в окно. За окном на пристани разгружали баржу — мешки таскали по сходням двое в выцветших косоворотках, третий в синем картузе кричал на них с борта. Солнце стояло высоко, тени были короткие.

В голове у меня шла одна странная, простая мысль. Шла и шла, как лента в репродукторе. Я, Сергей Михайлович Лопатин, генерал-лейтенант запаса, полтора года назад продававший на барахолке в Подольске зимние сапоги покойного отца, потому что не хватало на лекарства жене, — сейчас сижу за