Красный генерал Империи - Павел Смолин

— И ещё одно. Я по утрам последнее время не в форме. Кречетов настаивает на покое. Я к вам с одной просьбой, Андрей Николаевич. Если вы заметите, что я в чём-то очевидном для вас человеке или деле тяну паузу, — подсказывайте без всякого стеснения. Я буду благодарен.

Он на меня посмотрел внимательно. Потом наклонил голову.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

— Спасибо.

Я встал. Он встал. Мы пошли к двери. У двери я остановился.

— Андрей Николаевич. И ещё. Давайте на ближайшие недели заведём такой порядок: я к вам приезжаю через день, утром, часа на два. Без повода. Будем разбирать положение, читать донесения, говорить. Если вам это неудобно — скажите.

— Удобно, ваше высокопревосходительство.

— Тогда — до завтра.

Я вышел. Спустился по лестнице. Вестибюль, дежурный у тумбочки — снова «на караул». Часовой на крыльце — тоже. Коляска у крыльца, кучер с вожжами, лошади мотают головами от мух. Я сел.

— Домой, голубчик.

И, проезжая обратно по Тихменевской на Соборную, я думал одно. Я думал: вот теперь — пошло. Селиванова мы, кажется, взяли — не с одного захода, как Соломина, а с двух, со встречным допросом, по-серьёзному. Это, может быть, и лучше. Это даёт прочнее. У него план. У меня — голова. С такой связкой можно работать.

И ещё я думал: торопиться нельзя. У меня в голове сидит та реальная история, которую я знаю по книжке. Но реальная история — она шла без моего вмешательства. С моим вмешательством — она пойдёт иначе, и любой мой неосторожный шаг прямо сейчас вылетит в какой-нибудь донос или в чей-нибудь разговор за обедом. Куропаткину я письмо ещё напишу, но не сегодня и не завтра. Сначала прочту план Селиванова, потом подумаю, что у меня болит больше всего, потом напишу. По уставу. По уставу, голубчик. В этом и состоит работа командующего: не суетиться.

Это, мать его, было нормальное начало. Командир батальона на марше, командующий округом в кабинете — между ними разница только в масштабе. По сути дела, я делал то же самое, что делал в семидесятые в Сибирцево: смотрел на войска, смотрел на местность, смотрел на запас времени и думал, что и в каком порядке успеть. Это была моя работа. Это была работа, которой меня учили сорок лет.

Я вернулся к себе во втором часу. Артемий, как обычно, доложил, что обед накрыт и что в приёмной ждёт двое — Северцов с почтой и Аркадий Васильевич с вечерним отзывом. Я попросил перенести Северцова на после обеда, а Соломина — впустить.

Соломин вошёл с папкой, положил её передо мной.

— Аркадий Васильевич, всё ли сделано по утренним делам?

— Всё, ваше высокопревосходительство. По Никольск-Уссурийскому пошёл следователь — коллежский асессор Михайлов, проверенный. Ему подписали командировочные на десять дней. По проекту Министерства финансов — отзыв вот, — он открыл папку, — короткий и пожёстче, как вы изволили распорядиться. На две страницы. Извольте просмотреть.

Я просмотрел. Отзыв был хорош. Я подписал.

— По Петрову?

— По Петрову, ваше высокопревосходительство, я подумал и хотел бы у вас уточнить. Перевод немедленным распоряжением, в видах надобности службы, без согласования с генерал-губернатором Амурской области — это, простите, шаг резкий. Грибский, я думаю, обидится. Я бы рекомендовал всё-таки запросить его согласие в обыкновенном порядке, и, если он откажет, тогда уже принимать решение. У нас впереди — кампания, какой никто из нас в крае не помнит, и портить отношения с военным губернатором сейчас, до её начала, я бы не советовал.

Я посмотрел на него. Соломин смотрел на меня — спокойно, через пенсне, без всякого упрёка, как старый канцелярист, который добросовестно выполняет свою функцию: предостерегать начальника от ошибок, которые он впопыхах не заметил.

И вот тут я поймал себя на том, что вчера, после двух часов в этом кабинете, я был готов прямо рубить — а Соломин с его тридцатилетним стажем видел дальше меня. Он был прав. Грибского сейчас задирать рано. Резня в Благовещенске — через два месяца, и до неё мы с ним должны быть, по крайней мере, в работающих отношениях, чтобы его остановить. Не в заигрывающих. Но и не в ссорящихся.

— Аркадий Васильевич. Спасибо за совет. Делаем, как вы говорите. Запрашиваем Грибского в обыкновенном порядке. Если откажет — будем смотреть. Письмо моё — пока не отправляем.

— Слушаюсь.

— Идите, голубчик.

Он вышел. Я постоял у окна, посмотрел на Амур.

И поймал себя на одной мысли, которую не сразу осознал. Мысль была такая: я только что — за две минуты — отыграл назад вчерашнее своё распоряжение. И отыграл его правильно. Потому что вчера я был в первый день, в шоке, и хотел всё сделать сразу, и Грибский казался мне прежде всего тем, кто через два месяца утопит китайцев. А он не только тот, кто через два месяца утопит китайцев. Он ещё, пока он этого не сделал, — военный губернатор Амурской области, который мне в ближайшие шесть недель будет нужен живым, действующим и по возможности не обиженным. Если я сейчас его обижу — я через шесть недель буду иметь не одну проблему, а две. Незачем.

По уставу, голубчик. Без резких движений.

После обеда Северцов принёс почту — вечернюю. Из Иркутска уведомление о получении моих писем за апрель. Из Хабаровского полицейского управления — отчётность. И — телеграмма из Владивостока, от Чичагова: рутинный недельный доклад, ничего особенного. Я просмотрел и отложил всё до завтра. Никаких срочностей. Никакого пожара.

Я посидел минуту в кресле, глядя в одну точку. Потом достал из верхнего ящика тетрадь — ту самую, в которой ещё ничего не было, кроме первого, утреннего списка. Открыл. Подумал. Написал — крупно, на новой странице:

«День второй. Селиванов — со мной, через пробу. План у него есть, я его читаю. Соломин удержал от поспешного шага с Грибским — слушать его и впредь. Никаких писем в Петербург пока. Никаких резких движений. Учиться сидеть».

Поставил точку. Закрыл тетрадь. Сунул её обратно в ящик, на самое дно, под старые папки.

И вдруг подумал — глядя на лампу, на стол, на льва, который смотрел на меня уже с одобрением: ну вот, Николай Иванович. Ну вот, Сергей Михайлович. Поехали.

И сам не понял, что назвал себя обоими именами сразу. И подумал об этом — но уже по дороге в столовую, где Артемий,