Красный генерал Империи - Павел Смолин

Я закрыл письмо в верхний ящик стола. Запер ящик ключом. Ключ положил во внутренний карман.

И пошёл в столовую — смотреть, что нынче приготовила Феодосия Сергеевна. Артемий, как я слышал издалека, уже звякал тарелками.

Гречневая каша с грибами оказалась бесподобной.

Глава 5

Утро четверга было тихое, тёплое, после вчерашнего дождя.

Я проснулся в шестом часу — сам, без Артемия — и долго лежал, глядя в потолок. По потолку, через щель в шторах, шла полоска утреннего солнца, дрожащая, тонкая, как лезвие. На улице было ещё спокойно, только пристань уже работала — слышен был плеск воды о деревянные сваи и негромкие голоса грузчиков. Где-то пела птица — небольшая, тонкая, незнакомая мне по голосу. Я слушал минут десять, не вставая. Потом подумал: пора.

Сегодня надо было садиться писать Куропаткину.

Я встал, побрился, оделся. Артемий внёс чай и почту — обычную утреннюю стопку, с пометкой Соломина «по важности». На самом верху — телеграмма из Владивостока, от Чичагова, рутинная недельная сводка. Я её просмотрел. Чичагов докладывал: за неделю в порт пришло двенадцать иностранных судов, в том числе три японских; на Владивостокскую крепость дополнительно поступило сто шестьдесят пудов пороха; интендантство просит увеличить ассигнование на муку для гарнизона; стрелковая команда крепости проходит обыкновенные летние стрельбы; работа Восточного института идёт обыкновенно, профессор Позднеев докладывает об открытии набора будущего учебного года. Всё мирно, ровно, по делу, без всякой тревоги. Чичагов из Владивостока ничего особенного не видел. Это меня, по совести говоря, насторожило больше, чем если бы он прислал тревожную депешу. У него под боком сидит японский консул, у него в порту стоят японские корабли, у него в реальном училище учатся дети японских коммерсантов — и он ничего тревожного не сообщает. Это значит, что японцы пока тихо. И значит, у меня действительно есть пятьдесят с чем-то дней, как я и считал.

Я отложил Чичаговскую телеграмму. Подвинул на её место чистый лист бумаги и письмо Куропаткина, перечитал ещё раз — медленно, с расстановкой. Письмо было короткое, ясное, требующее ответа в две недели. Государь обратил высочайшее внимание. Министр просит представить соображения. Срок — две недели.

Хорошо. Поехали.

Я взял перо, обмакнул в чернильницу. Подержал над листом.

Подумал. Опустил перо.

И тут же понял, что писать прямо сейчас — не получится. У меня в голове было слишком много. Я знал слишком много. Я знал, что в Чжили будет резня летом, я знал, что наши там потеряют немного людей, но получат большую кампанию, я знал про Благовещенск и про Цицикар, про Реннекампфа и про штурм Айгуни, про послевоенные переговоры и про окончательный текст договора с Китаем тысяча девятьсот первого года. Я всё это знал — и я не имел права писать об этом Куропаткину, потому что Куропаткин этого знать не мог. Куропаткин, как и любой нормальный человек в Петербурге, мог только догадываться. И мне сейчас надо было — сесть и письменно догадываться вместе с ним. И каждое моё предложение должно было звучать как догадка осторожного человека, а не как знание человека, у которого в столе лежит «Описание военных действий 1900 года».

Это, голубчик, не так-то просто.

Я отложил перо. Встал. Прошёлся по кабинету. У окна постоял. Внизу, на пристани, грузчики таскали мешки с мукой — медленно, размеренно, как муравьи на тропе.

Сел обратно. Взял перо. Начал.

«Многоуважаемый Алексей Николаевич, милостивый государь.

Письмо Ваше за номером таким-то имел честь получить вчерашнего дня и спешу ответить, не дожидаясь полного двухнедельного срока, ибо положение, по моему разумению, требует поспешности».

Подержал. Перечеркнул.

Не годится. «Поспешности» — это уже само по себе тревожная нота, и я её даю с первой же строки. Куропаткин, как любой министр, на тревожной ноте сразу включает оборону. Надо иначе.

Взял второй лист. Начал заново.

«Многоуважаемый Алексей Николаевич, милостивый государь.

Письмо Ваше получил и спешу ответить, дабы не задерживать высочайшего интереса к делу. По существу позвольте изложить Вам мои соображения о состоянии вверенного мне округа в нижеследующих частях».

Подержал. Подумал.

Уже лучше. «Дабы не задерживать высочайшего интереса» — это вежливо, это уважительно к государю и к министру одновременно, это объясняет, почему я отвечаю быстро, без всякой суеты.

И тут я подумал: а как, собственно, говоря, мне строить письмо? У меня — что у меня? У меня войска. У меня местность. У меня запасы. У меня сроки. У меня вероятный противник — и тут я остановился, потому что вероятный противник у меня был не один. У меня их было два. Китайцы, которые могут двинуться через Амур — это первое. И японцы, которые могут двинуться через Корею — это второе. И я должен Куропаткину представить соображения по обоим, потому что иначе соображения мои будут неполные. Но если я начну с Кореи, то Куропаткин услышит безобразовцев, и я его потеряю. Если я начну с китайцев, то Куропаткин подумает, что я к Корее не готов, и подсунет мне в этот зазор кого-нибудь не моего.

Значит, надо строить так: сначала о состоянии войск как они есть, отдельно от противника. Потом — о местности. Потом — об общих соображениях по двум возможным направлениям, без особого выпячивания которого-то одного. И только потом — о тех мерах, которые я полагал бы желательными. Меры — короткие, конкретные, выполнимые. Не пятнадцать, как я в дурную минуту хотел в начале недели. Пять. Может быть, шесть. Каждое — обосновано отдельно, под отдельным заголовком.

Я взял третий лист, начал по-настоящему.

И — пошло.

Я писал часа два. Артемий один раз заглянул, увидел, что я работаю, тихо вышел. Часа в одиннадцать он внёс чай — поставил молча на угол стола, ушёл. Я выпил, не отрываясь от листа. К полудню у меня было исписано четыре с половиной страницы, аккуратно, без перечёркиваний, гродековским ровным почерком. Я перечитал. Хорошо. Письмо начиналось ровным почтительным тоном, шло по существу, было обстоятельным, но не длинным. О Корее в нём говорилось одной фразой: «прошу позволения отдельно отметить, что направление на Корею я полагал бы в нынешних обстоятельствах второстепенным сравнительно с маньчжурским, и не считал бы возможным без особого распоряжения Военного министерства предпринимать какие-либо движения в этом направлении». То есть я сам себе связывал руки. По форме — просьба о санкции. По существу — публичный отказ от безобразовских поползновений на территории моего округа. Куропаткин, я