Красный генерал Империи - Павел Смолин

с маленьким окном на правый борт. Вторая каюта, поменьше — для Северцова и Будберга. Третья — для Артемия и Гордиенко с конями (кони, разумеется, были не в каюте — в трюме, в специально оборудованном стойле). На каждой двери — медная табличка с фамилией. Капитан расстарался.

Я разложил бумаги на столе. Селивановский план — переписанный набело, с моими поправками — лежал в портфеле, и я хотел его в дороге ещё раз перечитать. Письмо от Кречетова — он мне его прислал перед самым отъездом, с порошками от головы и с короткой запиской: «не забывайте пить воду и не пейте крепкого чая больше двух стаканов в день» — лежало в боковом кармане. Тетрадь с записями — в специальной кожаной обложке, на всякий случай за подкладкой пиджака. Карта округа — большая, складная — на столе, развёрнутая.

Я сел за стол, открыл карту, провёл пальцем путь. От Хабаровска вниз — четыре часа до устья Уссури. Дальше — двое суток вверх по Амуру до Благовещенска, против течения, с двумя ночёвками. Маршрут известный, наезженный, по нему со станицы в станицу ходили почтовые пароходы каждую неделю. Никаких приключений я не ждал. И не хотел.

После обеда — обед в кают-компании капитана, простой, без затей, рисовый суп с курицей и тушёная свинина с картошкой — я вышел на палубу. День стоял тёплый, ровный, с лёгким попутным ветром. Над Амуром летали чайки — крупные, серо-белые, с резким криком. Северцов сидел на палубной лавочке с книжкой в руках, читал. Будберг стоял у борта, курил трубку. Артемия не было видно — он, как мне доложил Гордиенко, уже два часа лежал в каюте лицом к стене, потому что его укачивало.

Я подошёл к Будбергу.

— Алексей Павлович. Не помешаю?

— Что вы, ваше высокопревосходительство.

Он отложил трубку, выпрямился. Я ему сделал знак — продолжайте курить, ничего страшного. Он чуть улыбнулся и снова поднёс трубку ко рту.

— Алексей Павлович. У меня к вам в дороге будет серьёзный разговор. Не сегодня. Сегодня — отдыхайте. Завтра у меня к вам несколько вопросов по Никольск-Уссурийскому отделу, у вас там, насколько я знаю, есть знакомые в гарнизоне. Хочу с вами их обсудить.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Будберг был — и это я уже успел оценить — человек с тем особенным качеством, которого нет у Северцова и которого, может быть, нет даже у Селиванова: он умел отпустить начальника. Не лезть с подобострастными вопросами, не пытаться угадать, что я ещё имел в виду, не висеть над душой. Сказали — слушаюсь, отошли — и я свободен. Это было ценно. С Северцовым у меня было иначе: Северцов всё время чуть-чуть наблюдал, не нарочно, по природе. Будберг просто служил.

Я постоял у борта, посмотрел на воду. Вода под колесом кипела белым, поднимала рябь, отбрасывала кружева. От воды пахло — холодной водой, илом, чуть-чуть тиной, чуть-чуть дымом из трубы. У меня в семидесятые рядом с Сибирцево ходили рыбаки на казачьих лодках, и от них пахло так же. Я закрыл глаза и подышал. Хорошо.

К вечеру мы стали на ночёвку у пристани Покровки.

Покровка — большая казачья станица, дворов на двести, на правом берегу Амура, в восьмидесяти верстах от Хабаровска. Стояла она открыто, на высоком яру, с белой деревянной церковью посередине и с длинным рядом изб вдоль берега. У пристани — два дощатых склада, лодки, сети, бочки. Кругом — поля, едва зеленеющие после посевной.

Капитан Замятин подошёл ко мне с фуражкой в руке.

— Ваше высокопревосходительство. На ночь стоим до утра. Если изволите сойти на берег — атаман уже извещён, ждёт вас в станичном правлении.

— Извещён?

— Так точно. Я с пристани в Хабаровске телеграфировал — обыкновенный порядок. Когда командующий идёт по Амуру, по станицам уведомляют.

— Понятно. Спасибо.

Я не помнил, чтобы я Замятина просил телеграфировать. Видимо, обыкновенный порядок и был обыкновенным. Я подумал — ну хорошо, посмотрим казачье правление в Покровке. Это, как раз, по части моей нынешней маски: командующий округом, наказной атаман трёх казачьих войск, инспектирующий по дороге станицу. Никаких сюрпризов. Я к этому был готов.

Я вышел на берег с Северцовым и Гордиенкой. Будберга оставил на пароходе — пускай дописывает донесения за день. Артемий всё ещё лежал в каюте лицом к стене.

На пристани меня ждал атаман — высокий, плечистый казак лет под пятьдесят, в синем чекмене с малиновым кантом, с серебряной шашкой на поясе, с густыми чёрными усами с лёгкой проседью. На голове — папаха, в руках — фуражка. Лицо у него было — лицо степное, с тёмным загаром, с морщинами от прищура, с крепкими скулами. Не то чтобы тёплое, не то чтобы недоброе — а такое, какое бывает у людей, привыкших к ответственности на людях.

— Ваше высокопревосходительство. Войсковой старшина Лука Тарасович Чубарь, атаман Покровского станичного округа. Хлеб-соль не приготовили, не успели — извините, бога ради. Приезд скорый.

— Не надо хлеб-соль, голубчик. Ничего я тут не торжественно. Просто прошёл бы по станице, посмотрел бы, как живёте, — и обратно на пароход. Поведёте?

Чубарь чуть удивился — но не подал виду. Видно было: ждал чего-то более парадного, готовил речь, а ему сказали — не надо. Он перестроился — это я по глазам прочёл — и кивнул:

— Поведу, ваше высокопревосходительство.

Мы пошли. Сначала — к станичному правлению, маленькому одноэтажному дому из тёмного бревна, с белыми ставнями и с шестом, на котором висел двуглавый орёл (флаг я не видел, наверное, по причине вечера сняли). У правления стояли несколько казаков — старики в синих чекменях, человек пять, специально, видно, собрались встречать. Поклонились мне по-стариковски, в пояс. Я ответил коротким наклоном головы, без шапки. Один из стариков — самый седой, борода до груди — подошёл, не спрашивая разрешения, со своей собственной мерой важности.

— Здоров, ваше высокопревосходительство.

— Здравствуй, отец.

— Я тут старшой по сходу. Зовут Игнат Андреевич, по фамилии Нагульный. У нас в станице — третий год просим о школе для девочек. У нас казачата мальчишки в школу ходят, а казачата девочки — нет. А ведь, простите, ваше высокопревосходительство, мать казачьего казачонка тоже грамотная нужна. Сколько раз просили — никак не двигается. Поможете, али как?

Я посмотрел на него. Седой Нагульный смотрел на меня в упор, не отводя глаз. Старик — настоящий, твёрдый, без всякой подобострастной мины. У