Красный генерал Империи - Павел Смолин

— У меня в течение последнего месяца идут донесения от наших негласных наблюдателей в Сахаляне, Айгуни и Цицикаре. По их сведениям, цинские власти в Хэйлунцзяне ведут себя странно. Гарнизонные части за последние шесть недель пополнены на четверть. На батареях Сахалянского форта появились новые орудия — кажется, крупповские, шесть штук, среднего калибра. В Айгуни проходят какие-то учения, насчёт которых наши информаторы расходятся: одни говорят — обыкновенные летние сборы, другие — что войска сводятся в боевые соединения. И — это, ваше высокопревосходительство, главное — последние две недели по правому берегу пошли разговоры. Среди китайского населения в Сахаляне ходят слухи, что «Дай-цин-го скоро возьмёт реку».

— Возьмёт реку?

— Так передают. Что Россия отнимет правый берег, и что цинские власти готовятся не отдать.

— А ихэтуани?

Грибский кивнул.

— Ихэтуани, ваше высокопревосходительство, в Хэйлунцзяне пока тихи. Но из Чжили в провинцию приходят их эмиссары, и местное начальство им не препятствует — наоборот, по сведениям моих информаторов, цзянцзюнь Шоу-шань с ними не воюет, а скорее сочувствует.

Я слушал. Грибский говорил толково, по делу, без преувеличений. Это меня, как ни странно, успокоило. Я ждал, что он окажется тупым служакой, каким его рисует историческая реабилитация — а оказался компетентным военным губернатором, который у себя в области всё видит и отчёт о виденном даёт ясно. Беда у него была не в том, что он плохо служит. Беда у него была в том, что он, при всей своей компетентности, через сорок три дня примет решение, которое по нормам войны допустимо, а по нормам человечности — нет. И моя задача была — не дать ему этого решения принять. Но ради этого мне сейчас не надо было его обижать. Мне надо было его — оставить компетентным военным губернатором с честным послужным списком, и при этом тонко поставить под мою личную опеку всё, что касалось гражданского населения.

— Константин Николаевич, — сказал я. — Я благодарю вас за исчерпывающий доклад. Вы видите положение, по-моему, точно. У меня к вам в связи с ним один вопрос и одна просьба.

— Прошу, ваше высокопревосходительство.

— Вопрос. У вас на территории Благовещенска — какое количество китайских подданных постоянно проживает?

Грибский помолчал. Видно было — он сам этой цифры наизусть не помнил.

— По последней переписи, ваше высокопревосходительство, — около четырёх тысяч душ. Обыкновенных китайских торговцев, ремесленников, огородников. Большинство постоянно живут в особой части города, на восточной окраине, у реки. Примерно сотня семей в самом городе, в основном лавочники.

— Четыре тысячи, — повторил я. — Понятно. Теперь просьба, Константин Николаевич. У меня к вам по этому населению просьба совершенно частная и сугубо личная. Если у нас обстановка обострится — я прошу вас никаких распоряжений, касающихся этих четырёх тысяч человек, не отдавать без согласования со мной. Вообще никаких. Хоть выселение из лавок, хоть запрет на торговлю, хоть приказ собраться в одно место для удобства учёта, хоть охранные меры. Любое распоряжение — только за моей подписью.

Я говорил это спокойно, ровным тоном. Но у меня внутри в эту секунду — было всё.

Грибский на меня посмотрел. Долго. Я выдержал взгляд. Серые его глаза при ярком свете оказались зеленоватыми.

— Ваше высокопревосходительство. Простите за прямоту. Это означает, что вы мне в моей собственной области — по этому вопросу — не доверяете?

Вот, голубчик. Вот он и спросил. Прямо, в лоб, как военный губернатор и должен был спросить.

И я ему ответил — тоже прямо. Только, надеюсь, лучше.

— Константин Николаевич. Это означает другое. Это означает, что я считаю этот вопрос — по своему политическому значению — выходящим за пределы вашей области. Если у вас в Благовещенске четыре тысячи китайских подданных, и вы по своему усмотрению, скажем, прикажете их выселить из города в сложной обстановке, — это будет не амурское дело и не ваше. Это будет дело, по которому ноту будет писать Цин, и следом — Япония, и следом — Англия. И отвечать буду я перед государем, а не вы передо мной. Поэтому я хочу, чтобы это решение, если оно будет приниматься, принималось одним человеком, и человеком этим был я. Это не недоверие к вам. Это распределение ответственности по уровню вопроса.

Он помолчал. Смотрел на меня, на стол, опять на меня. Потом — кивнул. Не сразу. Не радостно. Но кивнул.

— Хорошо, ваше высокопревосходительство. Я понял. Без вашей подписи — никаких мер по китайскому населению.

— Спасибо, Константин Николаевич. Это для меня важно.

Я перевёл дух — внутренне. Внешне у меня лицо не изменилось, я надеюсь. Это был самый опасный разговор моей нынешней службы, и он только что закончился — в общем, удачно. Грибский не обиделся. Грибский не стал упираться. Грибский принял условие на основании, которое я ему дал — на основании политического веса вопроса, а не его собственной несостоятельности. Это было то, что я хотел. Он сохранил лицо. Я получил подпись.

Конечно, я понимал — Грибский в трудный момент эту нашу с ним договорённость может, не нарушая её формально, обойти. Например, отдать казакам приказ «оградить китайские кварталы от стихийных нападений», что в фактическом исполнении выльется в загон людей в одно место. Но даже если он и так поступит — у меня будет основание прийти и сказать: «Константин Николаевич, я просил вас этого не делать. Вы это обещали. Вы это сделали. Стоп». И это будет работать.

Мы поговорили ещё с полчаса — о других, мелких делах. Я ему изложил три-четыре вопроса по гарнизонам и казачьим делам, в которых он со мной согласился, не споря. Под конец я попросил его о двух вещах: о нынешних летних казачьих сборах в полном составе, без сокращения (он сначала поморщился, ссылаясь на бюджет, я объяснил, что ассигнование возьму на округ, и он сразу согласился) и об отдельном еженедельном докладе мне лично — в Хабаровск, шифрованной депешей — обо всём, что происходит на правом берегу. Он согласился без оговорок.

К концу разговора у нас с ним было — рабочее доверие. Не больше. Не дружба, не сочувствие. Но рабочее доверие — это ровно то, что мне было от него нужно.

Я встал. Грибский встал. Мы пожали друг другу руки — он первый протянул, и это, я отметил, было его собственное движение, а не просто служебная вежливость.

— До завтра, Константин Николаевич.

— До завтра,