Красный генерал Империи - Павел Смолин

К обеду мы вернулись в дом Грибского. У ворот стояла коляска, незнакомая мне — четвёрка лошадей, дорожная, с чемоданами в задке. Я остановился, посмотрел.

— Чьё, Михаил Иванович?

Зарубин поднял голову, увидел.

— Ваше высокопревосходительство, это, должно быть, Николай Петрович. Он на сегодня обещался прибыть в Благовещенск проездом.

— Николай Петрович?

— Линевич.

И тут общая голова, наконец, мне его выдала — целиком, со всем массивом. Линевич Николай Петрович, генерал-лейтенант, командующий войсками Южно-Уссурийского отдела, мой подчинённый по округу, штаб в Никольск-Уссурийском, шестьдесят два года, простой строевой служака без академического образования, дошедший до генерала через ноги, друг Гродекова с шестидесятых годов, с Туркестана, общий приятель, давний боевой товарищ, у него с Гродековым на «ты» в редких случаях после доброй чарки. И — это было главное — Линевич меня знает гораздо плотнее, чем кто-либо из моего нынешнего окружения. Селиванов служит при мне два года. Соломин — семь. Кречетов виделся разок. А Линевич знает Гродекова сорок лет. С такой плотностью — с одного взгляда — он меня прочтёт, если я хоть раз ошибусь.

У меня внутри похолодело.

— Михаил Иванович, — сказал я ровно. — Спасибо, что меня предупредили.

— Не за что, ваше высокопревосходительство.

И я пошёл к крыльцу — навстречу самой опасной встрече моей нынешней жизни.

Линевич стоял в гостиной, у окна, спиной к двери. Я его узнал по росту — он был очень высокий, на голову выше меня, широкоплечий, с тяжёлой посадкой. Старый кавалерист. На нём был дорожный сюртук тёмно-зелёного сукна, без знаков, с двумя боковыми карманами, в одном из которых лежали — я угадал — очки в простой стальной оправе. В руке он держал стакан клюквенного морса, который, видимо, ему подала Мария Аркадьевна.

Услышав мои шаги, он обернулся.

И — улыбнулся. Широкой, открытой, искренней улыбкой, в которой было всё: радость встречи, тёплое узнавание, шутливый упрёк, всё сразу.

— Ну здравствуй, Николай Иванович. Долго же я тебя не видел.

И он — ко мне. Через всю гостиную. Раскрыв объятия.

И я — пошёл навстречу. И подумал, делая первый шаг: ну, голубчик. Сейчас — или сейчас.

Мы обнялись. Он меня — крепко, по-отечески, придавив на секунду, потом отстранил, осмотрел, держа за плечи:

— Сдал ты. Заметно. Усы поседели. Мария Аркадьевна говорит — переутомление?

Я выдохнул. Внутренне. Потому что Линевич сказал про усы и поседение — он со мной заходил с того, что ему казалось важным, с того, как я выгляжу. Он не пытался меня сразу проверить. Он со мной разговаривал так, как разговаривают со старым товарищем после полугода разлуки — с теми мелочами, которые видны глазу.

— Сдал, Николай Петрович, — сказал я. — Сдал. Но ничего, выправимся.

— А я слыхал про твоё письмо в Петербург. Говорят, шумит там.

Это, голубчик, был первый укол. Лёгкий, дружеский, как у старого приятеля бывает в любом разговоре. Я ответил тем же тоном.

— Шумит. Куропаткин шумит. Государь не шумит, насколько я слышал. Это, в общем, и хорошо.

Линевич хохотнул.

— Это всегда хорошо. Когда государь не шумит — это пол-Петербурга смолкает.

И мы оба засмеялись. И в это время я подумал — спасибо тебе, Гродеков-настоящий, что ты мне такого друга оставил. С таким можно работать. С таким, может быть, я и проживу.

За обедом — на этот раз гораздо более оживлённым, чем вчера, — Линевич рассказывал. Про дорогу из Никольск-Уссурийского. Про новые казармы, которые у него строили, и про то, как местный подрядчик украл цемент, и Линевич его — лично — за ухо привёл к становому. Про сына, который учится в кадетском корпусе в Хабаровске и пишет редко. Про жену, оставленную в Никольск-Уссурийском и присылающую письма с ягодными варениями. Грибский с Марией Аркадьевной слушали; я слушал; Северцов, которому я разрешил быть на этом обеде, тоже слушал, и я по его лицу видел, что он Линевича хорошо знал давно и любил. Это, в общем, было важное наблюдение.

Один раз Линевич за обедом обратился ко мне с вопросом — не служебным, а семейным, и тот вопрос меня застал врасплох.

— Николай Иванович, а помнишь, в семьдесят восьмом году под Самаркандом мы с тобой у того пехотного капитана — забыл фамилию — пили? Он ещё нам пел, помнишь?

Я подержал секунду паузу. Голова мне выдала — медленно, как бы откуда-то с задворков: семьдесят восьмой год, Самарканд, пехотный капитан Беляев или Беловодский, что-то на «Б», молоденький, играл на гитаре, пел туркменские песни с русским переводом, пил наравне со старшими и не пьянел, был убит через год при штурме Геок-Тепе. Звали его — Беловодский.

— Беловодский, — сказал я. — Капитан Беловодский. Он пел про красавицу, которая ждёт жениха у колодца.

Линевич хлопнул себя по колену.

— Беловодский! Ну точно. Вот память. Я-то фамилию забыл. Бедный мальчик, погиб в восемьдесят первом. Ты помнишь.

— Помню, — сказал я.

Это было выдыхающе. Голова моя справилась — но с задержкой в полсекунды, и эти полсекунды Линевич, я надеюсь, не заметил, потому что был занят собственным удовольствием от вспомненной фамилии. Я сделал себе мысленную пометку: с Линевичем не пить. Никогда. Даже бордо. Даже клюквенный морс. Под выпивку у меня голова с такой скоростью работать не будет, и я обязательно где-нибудь споткнусь.

К концу обеда Линевич сообщил, что у него времени мало — он завтра рано утром уходит дальше, в Сретенск, на инспекцию забайкальских казачьих сотен. У нас с ним сегодня — единственный вечер.

— Николай Иванович, — сказал он. — После обеда — пройдёмся?

— Пройдёмся, Николай Петрович.

И мы пошли — вдвоём — по набережной Амура. Северцова и Будберга я с собой не взял. Линевич — старый друг, не служба.

Гуляли мы час. Шли медленно, по деревянному тротуару, вдоль воды. Линевич рассказывал — о делах в своём отделе, о настроении нижних чинов, о китайской границе, которую он считает гораздо более напряжённой, чем кажется в Петербурге. Я слушал, кивал, изредка вставлял короткие реплики. И — слушал, как он со мной разговаривает.

Он со мной разговаривал, как с собой. Без всякого условного начальственного отношения. Между нами не было дистанции командующий — подчинённый. Между нами была дружба двух старых служак, прошедших одну молодость и понимающих друг