Красный генерал Империи - Павел Смолин

Через минут десять — может быть, пятнадцать — я встал. Подошёл к умывальнику. Налил холодной воды из медного кувшина, плеснул в лицо. Постоял с мокрым лицом, не вытирая. Вода стекала на воротник, мочила его. Я этого не замечал.

Думал я следующее. Я думал: в советской армии в семьдесят шестом году я бы того сержанта посадил на гауптвахту, и я бы был прав, и меня за мою мягкость осудили бы, и я бы её не растерял. А здесь, через двадцать четыре года, на двадцать с лишним лет до того, как я родился — здесь я, в чужом мундире, в чужой шкуре, под чужим именем, проглотил порку. Не мог не проглотить. Это было — необходимое. Я это понимал. Я по уставу нынешней моей службы не имел права лезть в станичный сход. По уставу — нет.

А по человеческому чувству?

А по человеческому чувству, голубчик, у меня внутри сейчас было — лёд. Тот самый лёд, который у меня бывал в восьмидесятом году в Афганистане, когда я там увидел, что нашими бомбами накрыло мирный кишлак. Тот самый лёд, который у меня был в девяносто третьем, когда я в кабинете командующего слушал, как этот самый командующий объясняет мне, что новые времена — другие, и что надо принимать новые правила, и что распродажа имущества дивизии — не воровство, а оптимизация. Я тогда из этого кабинета вышел с ледяным сердцем и подал рапорт об отставке. Это, тогда, я мог. Здесь, сейчас — я отставку подать не могу. Мне отставка не положена. Я тут до восьмого года, может быть, до десятого. Я тут в чужой коже сижу, и я тут таких сцен буду видеть много раз — и каждый раз мне нужно будет глотать.

И вот тут до меня дошло то, чего я раньше не понимал.

Я понял, что у меня во время этой моей нынешней службы будет копиться счёт. Не к Грибскому, не к Куропаткину, не к Безобразову. К системе. К той самой системе, которая делает Россию Россией такой, какой она к семнадцатому году подойдёт. К системе, которая казачьим сходом порет за двух кур, и которая вахмистру разрешает по щеке за неправильно подтянутый ремень, и которая в Маньчжурии через два месяца утопит несчастных мирных китайцев в холодной воде только потому, что страх и обычай — сильнее человечности. К системе, в которой я, генерал-лейтенант в ней самой, командующий округом, наказной атаман трёх казачьих войск — не имею права остановить пятнадцатилетнего паренька, которого секут вицами за двух кур.

И я понял ещё одно. Я понял, что этот мой счёт — он не служебный, и не может быть служебным. На службе я этот счёт буду платить — взносами в её пользу. Я буду спасать китайцев в Благовещенске, я буду сдерживать Реннекампфа, я буду писать письма Витте против Безобразова, я буду делать то, что надо. Но в глубине, голубчик, мой счёт — он другой. Он копится. И когда его наберётся достаточно — я знаю, что буду делать. Я буду делать революцию. Свою революцию. Революцию того образца, который я в советской мирной жизни в шестидесятых годах ещё застал в стариках, помнивших гражданскую — революцию здорового человека. Не ту, которая придёт в семнадцатом — кровавую, мстительную, с расстрелами и с продразвёрсткой, — а ту, в которой будут идеалы, и в которой пятнадцатилетнего паренька не будут пороть на станичной площади за двух кур.

Я налил ещё воды и выпил. Сел обратно на диван.

И записал в тетради — короткой, твёрдой строкой:

«Михайло-Семёновская. Васька Замятин. Десять плетей. Не остановил. Запомнил».

Закрыл тетрадь. Сунул её в ящик.

Я в этом эпизоде проиграл по-человечески. Но я в нём, голубчик, выиграл по плану. Я только что понял окончательно, ради чего я тут. Не ради того, чтобы сделать русско-японскую войну на полтора года менее проигранной. Это — побочное. А ради того, чтобы у меня к девятисотому пятому году в Хабаровске и Владивостоке был собран круг людей, которые потом, на моих руках, к десятому году сделают в Петербурге то, что нужно было сделать. Без Ленина в эмиграции. Без Сталина в ссылке. Без расстрелов на Лубянке в тридцать седьмом. Своей, нашей, тутошней революцией.

Ради вот этого паренька на скамье. Который, если останется жив, через семнадцать лет получит шанс быть пьяным красноармейцем, грабящим помещичью усадьбу — а должен был получить шанс быть нашим товарищем, вошедшим в наше общество как равный.

Я долго ещё сидел в каюте, глядя в иллюминатор. Михайло-Семёновская осталась позади, пароход вышел на середину Амура и шёл вверх ровным ходом. Берега уходили в дымку. Где-то впереди, в сорока часах хода, был Хабаровск.

В каюту постучали.

— Войдите.

Вошёл Северцов. Тихо, без скрипа. Я на него посмотрел. Он на меня. Серые его глаза были серьёзные, без любопытства.

— Ваше высокопревосходительство. Ужин подан в кают-компании. Капитан спрашивает, изволите ли вы.

— Изволю, Сергей Андреевич. Сейчас приду.

Он кивнул, повернулся к двери. Уже на пороге — остановился. Помолчал.

— Ваше высокопревосходительство. Я там, на площади, понял.

— Что вы поняли, Сергей Андреевич?

— Что вы не могли иначе. Что вы прошли — не из равнодушия. Я это видел.

Я посмотрел на него. У Северцова на лице было — не сочувствие, не подобострастие, а то, что я в нём со вчерашнего вечера уже распознал: тихое понимание. Он со мной шёл. Не как адъютант. Как человек.

— Спасибо, Сергей Андреевич, — сказал я тихо. — Это для меня… важно.

Он наклонил голову и вышел.

Я постоял ещё минуту, потом надел китель, пошёл в кают-компанию. За ужином я почти не ел, выпил только воды и чая. Капитан Замятин и Будберг говорили о чём-то — кажется, о новой системе паровых машин, которые ставили на сибирские пароходы, — я слушал в полслуха, поддакивал. Всем за столом, я думаю, было видно, что у меня сегодня — день не из лёгких. Никто не спрашивал.

После ужина я ушёл к себе. Лёг на диван не раздеваясь. И заснул — тяжёлым, без снов, с тем тяжёлым, каменным сном, какой бывает у людей в день, в который они узнали про себя что-то новое.

Утром во вторник пароход шёл вверх по Амуру в густом тумане. К полудню туман разошёлся, открылось ясное майское солнце.