Красный генерал Империи - Павел Смолин

— Здорово, голубчик, — сказал я. — Где у вас правление?

Мальчишка глотнул, показал пальцем — там, мол, в гору.

— Спасибо.

Мы пошли в гору — я, Северцов и Гордиенко в нескольких шагах сзади. По улице шли мирно, без всякой торопливости. Я смотрел по сторонам. Михайло-Семёновская оказалась беднее Покровки — это было видно сразу, по домам, по заборам, по одежде встречных. Палисадники у домов были, но реже. У многих изб крыши крытые соломой, не дранкой. По улице бегали тощие куры. Пахло — навозом, дымом, в одном из дворов, видимо, варили щи.

Мы дошли до площади перед правлением. Правление — небольшое, простое, одноэтажное, с тем же двуглавым орлом на шесте у входа. Перед правлением — небольшая, утоптанная площадка, шагов пятнадцать в длину. На площадке стояла группа — десяток казаков в чекменях, ещё столько же зрителей, мальчишки. Посередине — два казака держали третьего за руки, прижимая его к скамье; рядом — четвёртый, рослый, в одной рубахе с расстёгнутым воротом, с длинной вицей в руке, замахивался.

Я остановился в десяти шагах. Замер. Северцов замер за мной.

— Раз! — крикнул кто-то из казаков.

Хлёсткий звук, отчётливый. Тот, кого держали, дёрнулся. Не закричал. Только дёрнулся.

— Два!

Опять тот же звук. Тот же дрожащий, дикий, ничей дёрг.

И тут — кто-то из зрителей меня увидел. И ахнул.

— Ваше… ваше высокопревосходительство!

Это пошло волной. Кто-то ещё ахнул. Казаки, державшие наказуемого, обернулись. Тот, что замахивался с вицей, опустил руку. Все смотрели на меня.

Я не двигался. Выдержал секунду. Потом пошёл к ним — медленно, не торопясь, держа себя в руках. Руки у меня внутри были — как лёд. У меня, голубчик, перед глазами было одно: молодое, голое, в красных рубцах спина паренька, не старше двадцати лет, согнутого пополам на скамье. Лицом вниз. Я лица не видел.

— Кто старший? — спросил я, остановившись в двух шагах.

Из толпы вышел пожилой казак — широкоплечий, седоусый, в синем чекмене с урядницкими погонами. Лицо у него было обветренное, жёсткое, без всякого выражения. Поклонился — низко, в пояс.

— Урядник Кузьма Тимофеевич Лопатин, ваше высокопревосходительство. Помощник станичного атамана. Извольте простить — атаман в отъезде, до завтра.

Лопатин. Опять Лопатин. Я где-то это уже слышал на этой неделе. Видимо, в Покровке тоже был казак Лопатин. Это, у амурских казаков, видно, фамилия частая.

— Кузьма Тимофеевич, — сказал я. — Объясните мне, что тут происходит.

— По приговору станичного схода, ваше высокопревосходительство. Десять плетей. За воровство — украл у Ефремова двух кур. Плотницкий сын Васька Замятин, девятнадцати лет, без отца с малолетства. Сход постановил.

— Сколько успели?

— Две, ваше высокопревосходительство.

Я постоял. У меня внутри шло то, что у меня шло обыкновенно в таких ситуациях — за сорок с лишним лет службы я с этим не справлялся ни разу, и сейчас тоже не справлялся. Я в семьдесят шестом году в Сибирцево видел, как сержант избил рядового — палкой, на плацу, у всех на глазах, за то, что у того ремень был с бляхой не по уставу. Я тогда сержанта посадил на гауптвахту. Меня самого за это вызвал командир дивизии и сказал: «Сергей Михайлович, у вас в семьдесят пятом году в роте трое попыток самоубийства. Это от вашей мягкости. У дисциплины есть свои методы. Ты их сломаешь — у тебя сломается и рота». Я с командиром дивизии тогда не согласился; он со мной поговорил на прощание, пожал плечами и оставил меня с моей мягкостью. Я в Сибирцево досидел до семьдесят восьмого, а потом меня перевели в академию — преподавать тактику.

То есть я с этим не справлялся ещё в советской армии. А здесь, у казаков, в станице, по приговору схода, по их собственному обычаю — я с этим не справлюсь и подавно. Здесь это — не превышение унтером своих полномочий. Здесь это — общественный приговор, законный, признанный, обыкновенный. Я могу его остановить, но это будет — вмешательство приамурского генерал-губернатора в станичные дела, и оно будет иметь последствия. Атаман завтра вернётся, узнает, обидится. Сход обидится. По всем станицам пойдёт молва: пришёл новый Гродеков, в чужой монастырь со своим уставом. Меня тут бить никто не будет, но веры мне у казаков убавится. А вера у казаков — это то, чем я через сорок дней буду собирать вокруг себя сотни и идти на правый берег.

Это, голубчик, был тот тонкий момент, в который не лезть лучше, чем лезть.

— Кузьма Тимофеевич, — сказал я ровно. — Сход постановил — сход и наказал. Это ваше дело, не моё. Я просто проходил, а попал на исполнение. Извините, что побеспокоил.

Лопатин посмотрел на меня внимательно. Что-то у него в лице мелькнуло. Не благодарность, не презрение — что-то третье. Возможно — уважение. К старшему начальнику, который не лезет в станичный устав.

— Ваше высокопревосходительство, — сказал он. — Как изволите. Прикажете продолжать или приостановить?

Я посмотрел на скамью. На спину паренька. У меня внутри всё тянуло — крикнуть, остановить, увести его в лазарет, сказать что-нибудь резкое и человеческое, что-нибудь такое, после чего я сам бы мог себе в зеркало смотреть.

Но я этого не сказал.

Я сказал — другое. Я сказал так, как сказал бы Гродеков, я в этом был уверен. Я сказал — то, что должен был сказать сейчас приамурский генерал-губернатор, который не приехал инспектировать станицу, а проходил мимо.

— Продолжайте, голубчик. Я пойду.

И — повернулся, и пошёл. Северцов и Гордиенко за мной.

Уже за спиной — я услышал — счёт продолжился.

— Три!

Звук вицы.

— Четыре!

Я шёл, не оборачиваясь. Шёл медленно, чтобы никто не подумал, что я убегаю. Шёл прямо к пристани. Северцов рядом — молча, не подавая виду. Гордиенко — позади, ещё тише.

Когда мы свернули с площади за угол, и счёта уже не было слышно, Северцов осторожно сказал:

— Ваше высокопревосходительство…

— Молчите, Сергей Андреевич. Я не хочу сейчас разговаривать. Простите.

Он замолчал.

На пристани я взошёл по трапу, не оглядываясь. Прошёл в каюту. Закрыл за собой дверь.

Сел на кожаный диван. Долго смотрел в одну точку. На столе лежал Селивановский план, открытый посередине, и я на этот план