Красный генерал Империи - Павел Смолин

Это был тот результат, на который я в начале мая не смел и надеяться.

Я посидел ещё минуту, потом взял частную записку Куропаткина.

«Многоуважаемый Николай Иванович, частным образом, минуя министерскую канцелярию.

По обсуждённым нами через переписку вопросам всё устроилось наилучшим образом. Государь поддерживает Вас твёрдо. По сведениям, Сергей Юльевич Витте, прочитав Ваше письмо к нему через мой стол, изволил сделать пометку: „Гродеков — единственный трезвый человек на Дальнем Востоке“. У него, как Вы знаете, такие пометки случаются нечасто.

Прошу Вас, однако, об одной осторожности. Известный Вам круг людей вокруг нашего общего знакомого Б. в последние недели весьма активизировался. Они имеют доступ к высочайшему уху и пользуются им, по моим сведениям, не для облегчения нашей с Вами работы. Прошу Вас в Ваших действиях по округу — особенно в той части, где они могут касаться корейского направления — соблюдать ту же осторожность, какая обыкновенно у Вас на письме. И, если будет возможно, увидеть ту же осторожность у Ваших подчинённых.

С искренним и личным уважением, А. Куропаткин».

Я перечитал записку дважды.

Витте читал моё письмо к нему через стол Куропаткина. Это значит, что моё письмо, отправленное двадцать дней назад почтой, дошло до Министерства финансов уже несколько дней как. И — Витте на нём оставил пометку. И — пометка эта вышла за пределы Министерства финансов, и о ней узнал Куропаткин. То есть Куропаткин и Витте — действительно объединились по моему делу. Это был тот канал, который я хотел открыть. И он открылся — без всяких моих повторных ходов, естественным течением событий.

«Безобразов в последние недели весьма активизировался» — так писал министр. Это значит, что в Петербурге уже идёт настоящая борьба, и эта борьба идёт не позади моей спины, а с моим участием. Я в Хабаровске за тысячи вёрст, и я в этой борьбе уже был — на стороне Куропаткина и Витте, и они оба это знают.

«Соблюдать осторожность в той части, где может касаться корейского направления». То есть Куропаткин меня предупреждает: безобразовцы будут вас прощупывать. Через Алексеева, через консулов, через какие-нибудь частные письма. Не клюйте.

Я кивнул сам себе. Это я и так знал. Но хорошо, что Куропаткин мне это подтвердил частной запиской, без печати. Это значит, что он мне теперь доверяет настолько, что без печати позволяет себе писать. А это, в министерстве военном, дорогого стоит.

Я положил записку в боковой карман кителя, рядом с другой запиской — от Кречетова с порошками. Эту я сожгу вечером, в камине, чтобы ни одна копия не осталась. Так у нас в советских штабах поступали с письмами особой важности — и я этому не разучился.

Затем я взял основное письмо Куропаткина и дочитал.

Куропаткин писал по-генеральски: рассыпался в благодарностях за обстоятельность донесения, передавал привет Селиванову, выражал надежду на «самые плодотворные плоды Вашей энергии». Под конец просил представлять отчёт об исполнении два раза в месяц — пятого и двадцатого числа, шифрованной телеграммой. Это была — формальность, которую я ожидал.

Я свернул всё, положил обратно в коричневый пакет. Запер пакет в верхний ящик стола. Ключ положил во внутренний карман.

И — впервые за месяц — улыбнулся.

Не радостной улыбкой, не победной — а тихой, длинной, для самого себя. Я подумал: вот, голубчик, и вышел один акт. Я с вторым мая жил, не зная, что у меня получится из писем в Петербург, из Селиванова, из Грибского, из Линевича, из всей той сети, которую я тянул из своего кабинета. И вот — двадцать четвёртого мая — у меня на столе государь сам пишет «помоги Вам Бог». Я прошёл этот круг.

Что не значит — что прошёл всю работу. Работа только начинается. Через тридцать с лишним дней — Благовещенск. Через пятьдесят — поход за Амур. Через год — переговоры. Через четыре — Цусима. Через пять — пятый год, который я обязан переиграть ровнее.

А пока — у меня было разрешение государя императора.

Я встал, прошёл по кабинету. Подошёл к окну. Открыл его. Снаружи дул лёгкий тёплый ветерок, пахло цветущими каштанами и где-то — далёкой едой из соседнего двора. Жарили рыбу, я думаю.

Где-то внизу, на улице, прошёл с тележкой китайский торговец, кричал на ломаном русском:

— Капу-у-уста кита-айская! Огур-р-рцы маринова-а-аные! Покупа-айте!

Я посмотрел на него с балкона. Маленький, в синей курте, в широкой соломенной шляпе, с длинной косой за спиной. Тащил тележку с овощами. Лицо у него было обыкновенное, трудовое, с морщинами. Лет ему было под пятьдесят, может, под шестьдесят. Жил он, видимо, на восточной окраине, в китайском квартале.

Я постоял у окна. Подумал: ну вот. Вот за тебя, голубчик, я нынче и поставил подпись государя императора. Чтоб тебя летом, на третий день июля, никто не загнал в воду в Благовещенске. Чтоб ты огурцы маринованные дальше развозил по Хабаровску, и чтоб тебе их у тебя в лавке никакой казак не разнёс по приказу никакого военного губернатора. Ты, голубчик, об этом не знаешь. И знать не должен. Но это, в общем, и есть моя сегодняшняя работа.

Закрыл окно. Сел за стол. Достал чистый лист бумаги.

Пора было писать Витте.

В прошлый раз — три недели назад — я ему писал короткое, формальное, под предлогом КВЖД. Это письмо было — приглашение к разговору. На него он отозвался — пометкой через стол Куропаткина. То есть — отозвался положительно, но косвенно, без прямого ответа. Это, я понимал, было нормально для него: министр финансов не может писать командующему окраинного округа напрямую — это нарушение служебной субординации, на которое в Петербурге всегда найдутся доносчики. Витте мне написал бы — но не мог.

Значит, мне нужно — продолжать ему писать. Без ожидания ответов. С таким расчётом, чтобы каждое моё письмо лежало у него на столе, и чтобы он каждое читал. И — со временем — делал ещё пометки, которые до меня доходят через Куропаткина или ещё через кого. Это и есть канал.

Я взял перо.

«Многоуважаемый Сергей Юльевич, милостивый государь.

Имею честь сообщить Вам, что ныне получен мной высочайший рескрипт, разрешающий мне принять подготовительные меры по укреплению вверенного мне округа. Я начинаю исполнение немедленно. По получении распоряжения позволю себе сообщить Вам следующее, что относится к интересам строительства Восточно-Китайской железной дороги.

В настоящее время по линии работ Общества в полосе её отчуждения