Красный генерал Империи - Павел Смолин

— Не любит?

— Не любит, ваше высокопревосходительство. По двум причинам. Первая — что в Петербурге считают, что японцы — это азиаты, и серьёзной угрозой быть не могут, особенно для нашего флота. Вторая — что у нас в крае есть круг лиц, который находит в моих донесениях непрямую критику их собственной политики на Тихом океане.

— Безобразовцы?

Чичагов посмотрел на меня внимательно.

— И они, ваше высокопревосходительство. Я этих людей не люблю. И не доверяю им.

Я кивнул.

— Я тоже, Николай Михайлович.

Помолчали. Чичагов отпил чая.

— Тогда — что Вы предлагаете, ваше высокопревосходительство? Я, со своей стороны, в полном Вашем распоряжении.

Я наклонился вперёд.

— Николай Михайлович. У меня к Вам три просьбы. Первая — формальная. Я хочу, чтобы у нас с Вами был налажен регулярный частный канал. Не телеграфный, не служебный — частный. Раз в неделю — Вы мне пишете о том, что видите во Владивостоке. Без всякой казёнщины. Просто — что слышно. Что заметили. Что Вас тревожит. Я Вам отвечаю — тоже частно, тоже без казёнщины. Этот канал — для нас двоих. Он должен работать независимо от служебной переписки.

— Принимаю, ваше высокопревосходительство.

— Вторая просьба. Восточный институт. Я хочу, чтобы профессор Позднеев — и через него весь институт — работал на нас. Я понимаю, что институт — гражданское учреждение, и формально мне не подчиняется. Но у Позднеева под рукой — лучшие на Дальнем Востоке знатоки японского языка, и я хочу через них получать обзоры японских газет. Не только токийских — провинциальных. Особенно — тех, которые выходят в Хиросиме, в Сасебо, в Куре. Это морские базы. То, что в этих газетах — пишется, и то, что в них — не пишется, нам с Вами скажет о настроении в Японии больше, чем все донесения консулов. Возьмётесь?

— Возьмусь. Профессор Позднеев — мой добрый знакомый. И, насколько я понимаю его убеждения, он сам с радостью сделает эту работу. Может быть, даже бесплатно.

— Бесплатно — не надо. Я ему положу за это особое жалованье из округа. Двести рублей в месяц, лично ему. На обозреватели — пускай нанимает, кого считает нужным, и платит из этой суммы.

— Принимаю, ваше высокопревосходительство.

— И третья просьба. Самая тонкая.

Я помолчал. Чичагов смотрел на меня.

— Николай Михайлович. У меня есть основания полагать, что в ближайшие недели в Корею — на территорию концессии Безобразова и компании на реке Ялу — может быть направлена частная охрана. Не казачья, не регулярная, а частная — из числа отставных нижних чинов, найма по подложным документам, и так далее. Это будет — вне моего разрешения. И это будет — прямой шаг к тому, чего нам с Вами нужно избежать любой ценой: к военному присутствию в Корее, которое спровоцирует Японию.

— Понимаю.

— Я хочу, чтобы Вы во Владивостоке за этим — следили. Внимательно. У Вас в порту корабли заходят постоянно, у Вас в городе — все эти господа из концессии. Если Вы заметите, что подобный набор идёт — телеграфируете мне немедленно. Шифром. Без свидетелей. Я приму меры.

— Принимаю, ваше высокопревосходительство.

— Спасибо, Николай Михайлович.

Мы помолчали. У меня внутри было — облегчение. Чичагов оказался — лучше, чем я смел надеяться. Я ожидал петербургского аристократа, который будет подыгрывать всем сторонам понемножку. А получил — человека, у которого собственное понимание положения и собственная нелюбовь к безобразовцам, и который этими своими убеждениями со мной поделился сразу, без обиняков.

Это, голубчик, был — последний камень в моей кладке.

— Николай Михайлович, — сказал я. — Раз Вы у меня сегодня — позвольте, я Вас задержу на пару дней. Завтра — я Вас представлю Селиванову, послезавтра — мы с Вами втроём посидим над оперативным планом. Кодинцов мне рассказал кое-что про орудия для Владивостока — нужно с Вами обсудить, что прислать в крепость в течение лета. И, разумеется, — я Вас приглашаю на обед к себе, без церемоний.

— С удовольствием, ваше высокопревосходительство.

Он поклонился. Я встал, проводил его до двери.

В коридоре, у самого порога, он обернулся.

— Ваше высокопревосходительство. Простите за дерзость.

— Прошу.

— Я ехал к Вам с большим интересом. Слышал Ваше имя последний месяц много раз — и в связи с Вашим письмом военному министру, и в связи с разговорами в Петербурге. И я ехал, чтобы понять, какой Вы. Понять — стоит ли поставить, по совести говоря, на эту лошадь.

Я улыбнулся.

— И что — поставите?

Чичагов чуть улыбнулся тоже. Скромно, как всегда у него выходило.

— Поставлю, ваше высокопревосходительство. Уже поставил.

Он наклонил голову и вышел.

Я закрыл за ним дверь. Постоял минуту. Потом — пошёл обратно в кабинет. Сел в кресло. Налил себе ещё чая.

И подумал: ну вот, голубчик. Вот и закрыта вся карта. Селиванов, Зарубин, Линевич — у меня по сухопутной части. Чичагов — по морской и южной. Соломин — в канцелярии. Северцов — в адъютантах. Будберг — в разъездах. Куропаткин и Витте — в Петербурге. Государь — лично. Всё, что я мог собрать в свою колоду за месяц, я в эту колоду собрал. Дальше будет — карта.

Я лёг спать после полуночи. Снова — ровно, без снов.

На следующий день мы с Чичаговым ездили к Селиванову — в штаб, в кабинет с большой картой во всю стену. Селиванов был в полной будничной форме, ждал нас. Чичагова он, как и я, видел в первый раз — Чичагов служил в штабе округа до девяносто восьмого года, ещё при Духовском, и они с Селивановым лично не пересекались.

Это была короткая, плотная встреча. Я их представил, мы сели за круглый стол в углу кабинета. Селиванов изложил Чичагову суть оперативного плана — за двадцать минут, по карте, с цифрами. Чичагов слушал, кивал, задавал короткие, точные вопросы. По ходу рассказа выяснилось, что у него по Владивостокской крепости есть ряд предложений, о которых он три года не мог достучаться до прежнего начальника штаба округа. Селиванов записал. К концу совещания у нас на столе лежало семь добавочных пунктов к оперативному плану — все по морской и южной части, все за подписью Чичагова и Селиванова.

После штаба мы поехали