Ювелиръ. 1811. Москва - Виктор Гросов

Смерив меня раздраженным взглядом, он вздохнул.

— Вы были отвратительным. Нормальный больной хотя бы лежит смирно, избегая раздавать указания. Впрочем, будем откровенны: опыт работы с вами мне помог. Замешкайся я чуть дольше и Ивану бы этого не хватило.

Взгляд сам собой опустился на колени, где покоилась трость, надежная вещь. Раньше этот предмет казался временной подпоркой, эдаким символом пережитого да и просто полезным аксессуаром.

Беверлей заметил мой взгляд на трость и согласно махнул головой.

— Пережив эту ночь, ваш человек не вернется в прежнюю форму ни через неделю, ни через месяц. Выносливость будет восстанавливаться по крупицам, глубокое дыхание начнет отдаваться болью. А ходить станет совсем скверно. Вероятно, ему понадобится трость.

Иван с опорой в руке. Представить подобное было тяжело, ведь речь шла о человеке, привыкшем в санях закрывать меня плечом, а в незнакомом дворе незаметно заслонять собой самые уязвимые зоны. Он никогда не пускался в объяснения, предпочитая тихо делать работу.

Теперь этому монолиту придется искать опору.

До одури хотелось заявить что Иван вытянет, вскочит и зашагает как прежде, ведь таким людям ломаться не положено.

— Трость, — медленно повторил я. — Выходит, скоро у нас организуется тесный клуб джентльменов.

Шотландец посмотрел на меня вздыхая.

— Ивану требуется абсолютный покой. Запрещаю любые визиты и речи. Очнувшись и увидев вас в таком виде, он попытается вскочить. Рисковать результатами своей работы ради вашей взаимной преданности я не намерен.

— Без вашего дозволения я не зайду к нему, — заверил я.

Беверлей подозрительно прищурился.

— Звучит чересчур разумно. Меня это настораживает.

Вредный лекарь, однако. Плохо на него влияет Екатерина, становится таким же ершистым.

Оторвавшись от стены, доктор выпрямился. Хирург, вырывающий жертву из лап смерти, расплачивается собственными жизненными соками. Просто его раны остаются невидимыми.

— Вам необходим отдых, — заметил я.

Он махнул головой и направился на выход.

Уже шагнув за порог, он бросил через плечо:

— Григорий Пантелеич, ваша старая травма сегодня сослужила отличную службу. Люди склонны верить, будто пережитая боль забирает силы. Изредка она возвращает долги. С задержкой, но возвращает.

Этому он тоже у Екатерины научился? Озадачить на пороге перед уходом?

Фигнер задумчиво протянул:

— Постепенно начинаю понимать, почему ваше окружение держится за вас больше, чем предписывает долг службы.

Я иронично приподнял бровь. Это когда он успел такие выводы сделать? Целенаправленно наводил справки обо мне?

Снаружи раздался металлический скрежет. Следом двор взорвался многоголосым гвалтом. Кто-то орал держать ворота, кто-то выкрикивал команды, а притихший у стены больничный служка истово перекрестился.

Перехватив рванувшего к выходу Фигнера, я мотнул головой:

— Оставьте бойца у палаты.

Поручик отдал короткий приказ. Караульный встал на посту, хотя по его вытянутому лицу легко читалось жгучее желание высунуться во двор.

Меня подхватили под мышки двое якунчиковских. Вопросов о моем самочувствии эти ребята задавать не стали, пришлось бы врать. Раненая нога ныла. Перенеся часть веса на трость, я покорно повис на чужих руках. Ужасное состояние. Надоело.

На крыльце колючий мороз залез за шиворот.

Освещенный фонарями двор шумел. Люди Екатерины сохраняли выдержку, якунчиковские молодцы развернулись широким полукругом, опустив стволы ружей к земле. Больничная челядь вросла в стены.

А у самых ворот стоял автомобиль.

Низкая и вытянутая капсула, щедро усыпанная заклепками и стянутая листами. В тусклом свете фонарей ее металлические бока отливали блеском меди. Из-под переднего кожуха валил пар, воздух пропитался резким запахом спирта. Внутри агрегата продолжало что-то ритмично постукивать.

Силуэт этой штуки впечатлял. Я радостно пялился на это чудо: кожаные ремни, неровные стыки.

За местом водителя возвышался младший Черепанов. Его посадка выдавала опытного уже водителя. Парня вымотала дорога, однако держался он неплохо. Смертельно уставший и абсолютно счастливый мастер на своем законном месте.

Из железного нутра донесся до боли знакомый ворчливый баритон:

— Да не обращай ты внимания на этих пустобрехов у ворот! Останавливайся мы перед каждым олухом, пугающимся колеса без лошади, дальше Твери бы в жизни не уехали.

Черепанов повернулся к старику:

— Иван Петрович, у ворот охрана с ружьями, лошади беснуются. Я планировал зайти чисто.

Жив. Здоров. Недоволен качеством людской суетой и самим устройством мироздания. Настоящий Кулибин. При этом Черепанова он распекал исключительно по-свойски.

Распахнулась дверца. Следом за узловатой рукой и тростью на свет божий явился сам Иван Петрович. Осунувшееся лицо с нездоровой желтизной контрастировало с невероятно живым, цепким взглядом. В нем светилась лукавая мудрость старика.

Черепанов бережно перетащил изобретателя на самодельной инвалидной коляске, которая была на месте пассажирского сидения. Знакомая конструкция: в свое время мы до хрипоты спорили об оптимальном диаметре колес и системе привода. Эта юркая тележка стояла возле громоздкой машины, напоминая младшую сестру.

Старик яростно сопел, возмущаясь самим фактом чужой помощи.

— Поаккуратнее руками маши! Чай, не мешок с мукой грузишь. Впрочем, судя по вытянутым физиономиям дворовых, они решили, будто им привезли мой хладный труп.

— Иван Петрович, — подал голос я, когда меня подвели поближе, — вы неисправимы.

Он вскинул голову, оценивая картину: моя тяжелая опора на трость, два «костыля» в виде охранников, выглядывающая из-под шубы перевязка. Ворчливость испарилась. В его взгляде было видно искреннее тепло, спрятанное под толстым слоем стариковской вредности.

— Григорий Пантелеевич, — тон изобретателя дрогнул. — Живы, стало быть.

— Изо всех сил стараюсь.

— Потрудитесь стараться лучше.

Мы обнялись, насколько это позволяла нам хворь. Со стороны выглядело наверняка забавно.

Прятаться от этого тепла приходилось за привычной иронией:

— Екатирена Павловна перед уходом заявила, что вы проиграли.

Иван Петрович фыркнул:

— Вздор! Аппарат дошел своим ходом! Задержали нас зеваки да пугливые клячи, шарахающиеся от механики.

Черепанов позволил себе усмешку:

— Иван Петрович, вы же сами у заставы приказали остановиться и остужать кожух.

— Естественно приказал! Я предпочитаю прибывать на место в твердом теле. Это именуется словом «предусмотрительность», юноша. Запомните накрепко. В столице за подобный навык щедро одаривают чинами людей, вообще ничего в жизни не предусмотревших.

Выглянувший из кареты Беверлей страдальчески закатил глаза. Он еще не успел уехать. Видать, Кулибин его уже довел своим ворчанием. Охотно верю, он тот еще пациент.

Фигнер отделился от стены. Поручик обошел машину по кругу, внимательно изучая конструкцию. Он мысленно разбирал агрегат на части.

— Четверых потянет? — бросил он.

— Легко, — отозвался изобретатель.

— В обход конных застав прорвется.

Кулибин прищурился, сканируя собеседника:

— Служивый?

— Поручик Фигнер.

Иван Петрович перевел взгляд на меня, довольно хмыкнув.

Передо мной разворачивалась сюрреалистичная картина. Кулибин в своей коляске, фантастический для девятнадцатого века автомобиль и проверяющий узлы Черепанов,

Идеальное собрание калек, параноиков и гениев.

Фигнер приблизился ко мне вплотную.

— Это чудо необходимо спрятать. За забором уже собирается