Гадалка и скептик - Алиса Калинина

в мое присутствие, так что никаких сигналов SOS подать Вам не удастся. Собак кормит на заднем дворе человек, который дальше вольеров ни на шаг не заходит. Чревато, знаете ли… Можете часами стоять на крыше и размахивать чем-нибудь, желая привлечь внимание пролетающих самолетов. Еще есть варианты? Ах, да! Даже не надейтесь на то, что сможете как-то воздействовать на меня — уговорами, слезами, истериками. Я, знаете ли, даже гипнозу не поддаюсь. На несколько дней я Вас оставлю, и потом мы вернемся к этому разговору.

Анна не могла поверить. Неужели нет выхода? Выход есть всегда. Правда, не всегда он может понравиться.

Когда она осталась одна в пустом доме, ее охватила паника. Легендарный Алькатрас по сравнению с ее тюрьмой — просто пионерский лагерь. Здесь в буквальном смысле один шаг — и страшная смерть.

Умирать Анна не хотела.

Ну почему она тогда не побежала вслед за Скороходовым? Не вытрясла из него, где этот гордец, этот упрямый осел? Уж наверняка Штольцев разыскал бы в два счета Разумова и заставил бы снять чертово полотнище с портретом. И не последовали бы дальнейшие провокации. Потому что ее было бы кому защитить. Сколько бы…

И сидела бы она сейчас не в окружении кровожадных тварей, а умирала бы от счастья в кольце любимых рук. Руки Якова были невероятно, по-мужски красивы. Аккуратная, идеально пропорциональная ладонь с длинными аристократичными пальцами. На тыльной стороне едва заметный узор из вен, каждую из которых хотелось обласкать. Она вспомнила, как от переизбытка эмоцийцеловала его руку, сантиметр за сантиметром. Волна нежности снова захлестнула ее. Как она мечтала, чтобы его руки постепенно узнавали каждый уголок ее тела, ласкали и баловали, согревали теплом любви и обжигали огнем желания. И теперь этого ничего не будет.

Анна расплакалась горько и безутешно, потому что, содрогнувшись, представила, как чужие руки будут нагло и цинично шарить по ней. Вдруг пришло озарение.

Выход есть. «Я желанна? Значит, сделаю так, что буду нежеланна!»-упрямо закусив губу, решила она. Она не будет есть, превратится в анорексичку, которая может вызвать желание только у маньяка. А Разумов с его либидо по Дьяволу точно не позарится, побрезгует. А там может ей удастся вырваться из этой тюрьмы. Главное, чтобы он ее не тронул. Иначе она сама себя не простит.

Через четыре дня приехал Разумов.

Он показал ролики с их «помолвкой», заметки о предстоящей свадьбе в разделах светской хроники. Выгружая продукты в холодильник, Разумов нахмурился — весь предыдущий запас был почти нетронутым, лишь четыре упаковки от йогурта сиротливо валялись в мусорке. Только сейчас он заметил похудевшее лицо Анны, синеватые круги под глазами.

— А Вы упрямица, — усмехнулся он. — Решили себя голодом уморить? Но так Вы еще сексуальнее выглядите. Давайте без глупостей. Я огласил свои намерения в отношении Вас, и это не обсуждается. Дальше, конечно, может, Вы меня так достанете, что я откажусь от Вас, после свадьбы. Но Вашим первый мужчиной буду точно я.

Теперь уже превратиться в анорексичку было совсем не трудно. От стресса есть не хотелось совершенно, и воды с одним яблоком или грушей в день было достаточно, чтобы жизнь не угасала.

Ее тюремщик пригрозил капельницами и питательными клизмами, если она не перестанет изводить себя. В последний приезд показал ксерокопию ее загранпаспорта с фотографией похожей на нее девушки, фото в аэропорту с ее новым чемоданом, и в зоне вылета в бейсболке.

— Спасибо за фото, нашли в Вашем компьютере, идеально для фотомонтажа. Совсем как моя лысая голова.

Это была фотография с пикника в честь годовщины окончания института.

— Теперь вы понимаете, что никому и в голову не придет Вас искать. Я перестраховался десять раз. Ну, так что, Вы готовы к свадебной церемонии? Только чур без трагического выражения на лице.

— Нет, — устало ответила Анна

— Вы меня уже злите. Тогда готовьтесь к репетиции брачной ночи, мне надоело миндальничать.

* * *

Сегодня приедет Разумов. И мечты о любви, о Якове можно будет похоронить. Как и ее саму. Она понимала умом, что люди справляются и не с такими травмами. Многие выживали в нечеловеческих условиях концлагерей, девушки проходили сквозь круги ада сексуального рабства. И выживали. Но и сколько разводов произошло после того, как женщина подверглась изнасилованию! Женщину психотерапевт лечит, а у мужчины горький осадок не проходит, умом все понимая и принимая, подсознательно он воспринимает ее грязной.

Она представила отрешенный взгляд Якова, его добела сжатые пальцы, и слезы, которые она считала выплаканными, вновь покатились по щекам. Да, выжить она может, но без него ей жить не хотелось. Ее нерастраченная любовь, вся ее нежность сожженным пеплом осядет на сердце. И оно постепенно станет биться тише и тише, пока не затихнет совсем.

Прости, любимый. Может, им суждено встретиться в другой жизни, где она ни за что не позволит недоразумению разрушить все.

Ей почудился тихий, успокаивающий, обещающий скорое избавление от страданий голос. «Аня, открой дверь. Просто открой дверь»

Зачарованно повинуясь ему, Анна, как во сне, подошла к двери. Потянув ручку на себя, она закрыла глаза и, прошептав: «Прости, любимый», шагнула вперед.

Глава 24

И тут же сильные руки толкнули ее назад и стиснули в горячих объятьях.

Обессиленная тяжелыми переживаниями и голодом, Анна уже с трудом воспринимала действительность. Подняв лицо, она увидела любимые глаза, в которых читалась тревога и нежность. «Яков. Его здесь быть не может. Значит, я уже умерла и душа оказалась там, где мечтала быть при жизни — в его руках. Совершенно зря я боялась, совсем не больно». И с этими мыслями она потеряла сознание.

Нервы Якова тоже были напряжены до предела. Сначала он испытал шок при виде Анны, с закрытыми глазами шагнувшей навстречу смерти. Затем испугался за нее, когда, едва встретившись с ним взглядом, она бесчувственно обмякла в его руках. Теперь, бережно держа ее, он с гнетущим беспокойством осознал, какая она легкая, почти невесомая. Сквозь легкую ткань футболки явственно прощупывались тонкие, словно воробьиные, ребрышки, а в вырезе видны были торчащие ключицы. Личико выглядело страшно осунувшимся, изможденным, с глубокими тенями под глазами.

«Что же с ней тут сделали? — с бессильной яростью подумал он. — Я уничтожу всех, кто причинил страдания этому самому трогательному, самому нежному созданию».

— Аня, Анечка, очнись, милая, — горячо шептал мужчина, лихорадочно целуя закрытые глаза, виски, бескровные губы девушки.

Положив ее в кресло, он, стоя на коленях, принялся согревать поцелуями ее холодные руки, бережно растирать мочки