Сон Разума - Михаил Француз

Вильгельм не подал виду, ни единый мускул на его лице не дрогнул. Так же он не проронил ни звука. Вот только… металлический доспех-панцирь, которым он начал было покрываться, тоже замер, так и не завершив своего формирования, оставив голову древнего Паладина открытой.

Почему так получилось? Он передумал меня атаковать? Как бы не так! Вильгельм прикладывал все свои силы, всю свою волю, всю свою отчаянную решимость и всю свою мощь к этой атаке и этой попытке защититься. Вот только у него не получалось. Ведь, в противовес ему, я, со своей стороны, задействовал уже свою мощь, чтобы помешать, не позволить ему сформировать и провести эту атаку. Да и защиту тоже.

На самом деле, мне было не так уж и важно именно внешнее проявление его силы. Плевать: были это парящие в воздухе лезвия, бьющие из земли копья, покрывающая его тело броня или какие-то более тонкие, малозаметные манипуляции. Я мешал ему воздействовать на Металл, используя своё понимание этой Стихии, обретённое в бою с Белозёрским. Сочетание Огня и Земли. Металл — вторичный по отношению к ним Элемент.

Моё понимание Стихии, как и привычка, как и опыт работы с ней, как и искусство Одарённого в использовании своего Дара… естественным образом уступали его опыту и искусству, ведь он был раз в десять меня старше. Было бы странно, будь оно наоборот, будь семнадцатилетний выскочка искуснее пятисотлетнего мастодонта. Вот только, в голой мощи, удивительно, но я оказался сильней. В чистой, голой силе, моё преимущество было подавляющим. И этого хватило, чтобы остановить его и… подавить. Тавтология, конечно, но факт.

Но ведь это ещё не всё. У меня был ещё Ментал, которым, проверено, я способен был продавливать защиту и волю Одарённых вплоть до Седьмой Ступени. Даже сильнейших и старейших из них, как та же Катерина. И я не стеснялся применять этот второй свой Дар. Больше нет. Мне его незачем скрывать — кому надо, давно о нём знают. Мне больше не требуется маскироваться под «безопасного, белого и пушистого», наоборот — теперь, на нынешнем этапе развития, мне даже необходимо демонстрировать своё подавляющее превосходство.

И я демонстрировал. Именно сейчас демонстрировал.

Ведь, передо мной стоял Паладин — оружие массового поражения. Тот, кто мог одной своей силой разрушить, обратить в бесформенные кучи щебня весь этот замок, со всеми его стенами, башнями, донжоном и дополнительными строениями. Больше того: стереть в пыль, или, как тот же Белозёрский — вызвать образование нового вулкана прямо под нами, притянув раскалённую магму к поверхности, продавив и расколов ей все мешающие тектонические плиты с той же лёгкостью, словно это тонкий осенний ледок на поверхности лужи.

Мог. И все в этом зале об этом знали! А кто-то и лично когда-то успел увидеть в боях его мощь, находясь по одну с ним или по разные стороны фронта. Мог!.. но не мог. Не мог сейчас ничего со мной сделать. Как ни пыжился, как ни тужился, как ни напрягался. А он пыжился — на висках его выступили даже капельки пота. Да и весь он, под своей частично сформированной бронёй взмок от напряжения… что создавало для меня дополнительную уязвимость в его обороне.

— Нельзя так просто приказать убить Долгорукого, — вкладывая вес в каждое своё слово, продолжил говорить я в то время, кок клинки в воздухе передо мной медленно, демонстративно и угрожающе перевернулись лезвием от меня к пославшему их бывшему Председателю Наблюдательного Совета и Великому Магистру Федеративного Государства Европа, глаза которого от этого действия шокировано расширились. При этом, зрачок сжался, сузился до размера маленькой чёрной точки. А лицо побледнело.

А я, через свой Разум, почувствовал от него страх. Только сейчас страх. Когда он, наконец, осознал, что ничего, совершенно НИЧЕГО не может мне или со мной сделать. Даже сбежать не может, так как его тело сковала его же собственная, им вызванная металлическая броня.

А клинки издевательски медленно двинулись обратно к хозяину, который уже был бледен, словно снег.

— Нельзя так просто заказать покушение на моего брата, — продолжил говорить я. И это не были пустые слова. Перед отлётом я ведь подготовился. Я подробнейшим образом расспросил Бориса о Совете, обо всех его членах, о том, кто тут есть кто, кто какие решения принимал и продавливал, кто на какой стороне был. А ещё, потребовал от брата Бориса, по совместительству начальника «охранки», ответа о результатах всех расследований по всем покушениям, устроенным на семью Долгоруких в Москве, участником которых я стал.

По первым двум, к сожалению, заказчик точно не был установлен — не успели до конца выпотрошить Маверика — сбежал. А вот его мамаша совершенно не стесняясь, сдала всех и вся. Всю цепочку тех, кто организовал покушение на Константина Долгорукого и Василия Борисовича — старшего сына тогда ещё Императора. И цепочка данная тянулась прямиком к Великому Магистру ФГЕ. Да и не удивительно это, ведь, кто ещё мог задействовать в этом покушении целого Паладина? Паладинов в наёмниках не встречается. Паладины, как и Богатыри — товар штучный. Им и так всего хватает, прельстить их просто деньгами — нереально.

Следы от последнего покушения, того, в котором открылся мой Дар Воды, и пострадал Матвей, тоже тянулись к нему.

— Дважды, — продолжил я говорить, пока лезвия приближались к лицу Вильгельма, его сердцу и печени, укрытым бронёй.

— И остаться после этого в живых, — закончил я. И после этого лезвия наконец достигли тела Паладина… и, не останавливаясь, с той же мучительно медленной скоростью принялись входить в него, совершенно игнорируя наличие брони — та их просто пропускала, легко расступившись в стороны.

Последнее моё слово заглушил крик боли, вырвавшийся из глотки Вильгельма. Отчаянный крик боли и ужаса. Долгий предсмертный крик.

Лезвия вошли на полную длину и остановились, а я спокойно вытащил меч из ножен и одним ударом отрубил Вильгельму голову, после чего его тело упало. А я поднял упавшую голову с напрочь выколотыми глазами и поставил её на стол, лицом к сидящим за ним Одарённым.

— Жду вас всех через два месяца в Москве, — отпустив волосы и слегка прихлопнув по макушке отрубленной головы, привлекая тем самым к ней внимание, проговорил я. — Или… вы предпочитаете, чтобы я сам прилетел к вам? — и обвёл собравшихся глазами, особо задержавшись взглядом на индусе.

Что ж, лицо держать эти ребята умели. Ни судорожных сглатываний, ни неконтролируемой бледности на лицах, ни пота