Команданте - Виктор Коллингвуд

Лисянский представил меня.

— Граф Толстой, Федор Иваныч. Редких, гм, душевных достоинств человек!

Баранов как-то особенно остро взглянул мне в глаза — видимо, многозначительное «гм» капитана многое сказало ему о моем характере.

Лисянский провёл Баранова в каюту — мою каюту, бывшую капитанскую. Юрий Фёдорович делал вид, что это временное недоразумение. Баранов заметил всё, включая мои сундуки, женские вещи Моаны и Теа, доску у стены, клетку Министра и простреленный цилиндр на полке.

— Богато живёте, граф.

— Все ради пользы Отечеству.

— Про Отечество, вижу, у вас широкие понятия.

— Что поделать? Широк русский человек! А где тесно, там плохо торговать.

Он опять хмыкнул, но уже без насмешки.

Лисянский достал письмо.

— От камергера Резанова. Велено передать вам в руки. Секретно.

Баранов сорвал печати, надел очки и стал читать. Лицо его сначала оставалось неподвижным. Потом рот скривился.

— Вот как, — сказал он. — Интересно! Велит нам Николай Петрович идти вперед ажно до пятьдесят пятой параллели и далее. И англичан к местам нашим отнюдь не допускать!

Сняв очки, Баранов саркастически усмехнулся.

— На бумаге, Юрий Фёдорович, у нас и права, и градусы, и Беринг с Чириковым. А на деле — колошская крепость на берегу, аглицкие ружья у дикарей и наши бабы в полоне. Прожектеры!

Лисянский, набычившись, сел напротив.

— Что у вас с силами?

— Люди подходят. Кадьякцы, алеуты, русские. Кусков здесь, остальные подтянутся. До пятисот человек наберется, но справных бойцов немного — все сплошь охотники. Без «Невы» я не хотел начинать. Колоши крепость поставили умно, так выбрали место, что корабль близко не подведёшь. Ружей у них много. Порох есть. Дураками их считать нельзя.

— Иностранцы?

Баранов зло усмехнулся.

— А как без них? Агличане, американцы — все сюда прут. Продают диким все подряд — ружья, свинец, порох, лишь бы мех давали. Им что? Русского с берега выбили — мех к ним пошёл. Колоши довольны, капитаны довольны, а мы потом на пепелище сидим.

Мне тут же припомнился Янг на Гавайях и дырка в цилиндре. Да, эти кругом лезут. В этих краях англичанин появлялся так же неизбежно, как соль на губах. Где деньги — там они. Где русская беда — там он где-нибудь рядом с замком от амбара.

— И ведь объяснял я им сто раз — вот продадите колошам ружья, они вас же потом стрелять будут. Нет. Ничего не понимают! — горько закончил Баранов.

— Давайте начнем с дикарей. После такого, вероломства, что они учинили, их надо примерно наказать— заметил Лисянский.

Баранов устало посмотрел на него.

— Надо. Только сперва поговорить надобно.

— Говорить?

— Заложников требовать. Аманатов. Крепость чтоб оставили и ушли дальше. Если отдадут — худой мир лучше доброй войны.

— После такой-то резни?

— Мёртвый промышленник бобра не добудет, Юрий Фёдорович. Мёртвый кадьяк байдарку не поведёт. А мне живые нужны. Землю одними покойниками не держат.

Тут я понял, что Баранов — мужик хозяйственный до мозгу костей. Готов отказаться от мести, лишь бы уладить дело. Подход, в целом, правильный. Но не совсем.

— Александр Андреевич, — сказал я, — пока эта крепость стоит, вся Русская Америка выглядит лавкой без дверей. Кто хочет — приходи, все бери, хозяину — в зубы.

Баранов укоризненно посмотрел на меня.

— Повоевать хотите? Да нешто я против? Только очень непростое дело — тут воевать. Неустойка случиться может.

Лисянский разложил свои заметки.

— «Нева» может дать пушки, баркасы, отряд матросов. Но крепость стоит за мелководьем. Близко я не подойду. Будем держаться на расстоянии. Если глубины позволят — бить по стенам. Но одним кораблём вопрос может не решиться. У меня пушки в двенадцать фунтов, такими крепкую стену издали не взять. Похоже, дикари на это и рассчитывали!

— Все рассчитали, — согласился Баранов. — Колош умён. Торгует, помнит, мстит и стреляет. А теперь ещё и крепость имеет. Кто думает, что он голый дикарь с дубиной, тот первый от его дубины и ляжет.

Баранов снял парик, положил на колени и провёл ладонью по остаткам волос.

— Пятнадцать лет я тут среди островов, скал и рифов. Петербург далеко. Там бумага идёт, печать ставят, строки красивые пишут. А здесь сегодня человека не досчитался — завтра промысел встал, послезавтра тайон к чужому капитану пошёл. Дашь слабину — и всё. Тут надо… без промашки.

В итоге решили ждать всех отставших, укреплять лагерь, разведать подходы, держать баркасы готовыми. Потом — переговоры. Наши требования просты: вернуть пленных, дать аманатов, оставить крепость, отойти с Ситки.

— Мир предложим, — сказал Баранов. — Чтобы потом ни перед Богом, ни перед людьми не оправдываться. А коли мира не захотят — Господь рассудит пушками.

Когда мы вышли на палубу, туман немного поднялся. С корабля хорошо был виден берег: шалаши, костры, байдарки, люди, дым, фальконетный баркас у прохода. Рядом стоял «Ермак». Дальше, за серой водой, темнела тлинкитская крепость.

Александр Андреевич вышел к людям без лишней торжественности. Просто встал так, чтобы его видели русские, кадьякцы, алеуты, промышленники, тайоны. Невысокий, обветренный, с глазами, в которых уже было решено больше, чем сказано.

— Мир предложим, — сказал он. — Последний. Пленных вернуть. Аманатов дать. Крепость оставить. Уйдут дальше — прежнее зло предадим забвению.

Кто-то из промышленников зло хмыкнул.

Баранов повернул голову.

— Не такой мир, где они сидят в нашей крепости, держат наших баб и смеются нам в лицо. Такой мир нам не надобен. Но слово мирное сказать надо, чтобы потом ни перед Богом, ни перед людьми не оправдываться.

С корабля прозвучало несколько залпов — крепости недвусмысленно дали понять, что цацкаться не будем. И к полудню действительно появились переговорщики -тлинкиты.

Их было около тридцати. Вышли со стороны леса и берега, остановились на расстоянии ружейного выстрела и…запели!

— Это они мира просят! — пояснил Баранов. — Только вот понравятся ил наши условия — Бог весть.

С интересом я рассматривал туземцев. На плечах старших лежали тяжёлые плащи — не просто тряпки от дождя, а плотные, тёмные, с нашитыми кусками кожи, меха и медью. Один носил поверх плеч что-то вроде боевого панциря: жёсткие полосы, ремни, тёмная кожа. У другого на груди поблёскивали медные пластины. У двоих были деревянные боевые шлемы или маски-шлемы — не какие-то балаганные рожи, а страшные резные лица, вытянутые, с тяжёлыми глазами и звериным