СМЕРШ - 1945 - Павел Барчук

Я покосился на Мишку. Судя по задумчивой физиономии капитана, он подумал ровно о том же.

— Обходим, — сказал Пахомов. — Ещё километр по воде. Времени потратим минут сорок.

— Обходим, — согласился Карась.

Вообще, конечно, сорок минут потраченного времени это слишком много, но пост реально надо обходить.

Пойма тянулась бесконечно. Кочки, вода, снова тростник, потом протока. Там вода опять поднялась до колена. Копыто без единого слова несколько раз помогал Карасю выбираться на кочку. Мишка морщился, но помощь принимал.

Часа через два я потерял всякое представление о том, где нахожусь. Одинаковые заросли, одинаковая чёрная вода, одинаковое небо без звёзд. Ориентиров — ноль. Как Пахомов держит направление, для меня осталось загадкой. Компасом он не пользовался ни разу.

Ещё через полчаса мы, наконец, остановились.

— Пришли. Дальше рукав, — сообщил старший сержант.

Я покрутил головой и с удивлением понял, что разведчик снова прав. Тростник обрывался, в темноте угадывалась открытая вода. Широкая. Другого берега видно не было.

— Лодка где? — спросил Карась.

— Тут. — Копыто уже возился в зарослях чуть левее. — Держим её здесь. Прикопали.

Лодка и правда имелась. Плоскодонка, тёмная, замазанная грязью, притопленная и заваленная тростником. Копыто с Данилкой выволокли её на мелководье, вычерпали воду котелком.

Посудина была рассчитана на четверых. Нас шестеро.

— Тесновато, — оценил я.

— Пойдёт, — сказал Пахомов. — В два захода не успеем, времени нет. Сядем плотно, грести буду я и Копыто. Остальным не шевелиться вообще. Совсем. Кто дёрнется — черпнём бортом, и тогда все, приплыли.

Он посмотрел на Мишкину руку.

— Товарищ капитан. Вы посередине садитесь.

— Я и с одной рукой грести могу, — набычился Карась.

— Не можете, — спокойно ответил старший сержант. — И не надо. Садитесь посередине.

Мишка попыхтел пару секунд, потом всё-таки согласился. Он прекрасно понимал, кто здесь главный. Пока идём до места, решения принимает Пахомов.

Лодку вывели на мелководье. Копыто с Данилкой встали по бортам, придержали.

— По одному, — шепнул старший сержант. — С носа. Садитесь на борт задом, ноги переносите внутрь. Не вставать. Вообще не вставать, ни на секунду.

Первым полез Светлов, он и сел в нос. Уселся на борт, перекинул ноги, сполз на дно и замер. Аккуратно полез, надо признать. За ним Мишка, потом я.

На дне оказалась вода, вычерпали её не досуха. Ну и чёрт с ним. Мокрее уже не станем.

Данилка перебрался последним из пассажиров, сел ближе к корме.

Копыто с Пахомовым остались в воде. Стояли по колено, держали борта, ждали, пока мы угомонимся. Потом толкнули — коротко, разом — и завалились внутрь на ходу, каждый на своё место, к вёслам.

Ловко. Отработано до автоматизма.

Вода приняла лодку тяжело, борта осели почти вровень с поверхностью. Я сидел вторым от кормы, чувствовал спиной колено Светлова и старался не думать о том, что подо мной чёрная мартовская вода, а на мне ватник, ботинки и полтора пуда всякого железа.

Гребли разведчики странно. Без замаха, не вынимая лопастей из воды, короткими толчками от себя. Плеска почти не было.

Течение сносило, это чувствовалось очень хорошо. Вскоре в зоне видимости появился противоположный берег. Но он не приближался, а сдвигался куда-то вбок.

Минут через десять старший сержант чуть повернул голову.

— Вон, — выдохнул он одними губами. — Слева.

Я осторожно посмотрел в сторону, куда указывал Пахомов.

Слева, ниже по течению, темнота была не такая, как везде. Небо над рекой хоть как-то угадывалось, а там оно обрывалось. Что-то громадное, длиной с километр, а то и с два.

Не пакгаузы. Не портовые склады. Завод.

К небу поднимались не то трубы, не то колонны, и часть из них была обломана посередине, будто кто-то прошёлся сверху косой.

— Хрена се, — тихо сказал Карась. — Соколов. Это что?

— Погоди, капитан. На месте разберёмся, — ответил я, хотя и сам, если честно, прибалдел.

Гребцы вывели лодку носом к берегу, Копыто с Пахомовым первыми перевалились через борт в воду и подтянули её вплотную. Остальные вылезли посуху.

Пахомов растворился в темноте. Минуты через две вернулся.

— Чисто. Выходим.

Копыто с Данилкой затащили плоскодонку в заросли, забросали прошлогодней трухой. Ефрейтор постоял, посмотрел по сторонам, потом подобрал обломок доски и воткнул его в землю, шагах в трёх правее.

— Метка, — пояснил он, поймав мой взгляд. — Ночью тут всё одинаковое. Не найдём лодку — возвращаться будем вплавь.

Едва отошли от воды, Мишка тихонько позвал Пахомова.

— Товарищ старший сержант. Место точно наше?

— Точно.

— Не ошиблись?

— Никак нет, — ответил старший сержант без всякой обиды. — Протоку прошли, дамбу обошли, вон причальная стенка. Куда вы просили, туда и вывел.

— А это всё? — Мишка мотнул подбородком в сторону чёрной махины.

— Завод. Бензиновый, немцы тут своё горючее делали. Тянется километра на два. В прошлом году его раскатали, но что-то ещё коптит. — Старший сержант помолчал ровно столько, сколько надо. — Товарищ капитан, вы не знали, куда идете?

Мы с Мишкой скромно промолчали.

Днём, в комендатуре, на карте все выглядело предельно понятно. Причал, севернее Штеттина, западный берег. Рядом с точкой, которую вычислили, был какой-то контур, обведённый тонкой линией, с немецкой подписью мелким шрифтом. Я на него посмотрел ровно две секунды.

Значок и значок. Мало ли что нарисовано на карте.

— Соколов. — Мишка мрачно глянул на меня. — Вот тебе и тыловое хозяйство. Портовые рабочие. Комендант с двумя писарями. Помнишь?

— Помню, — кивнул я.

— То есть, по-твоему, это похоже на причальчик с пакгаузиком?

Крыть было нечем.

В ведомости стояло место приёмки. Причал, номер, пакгаузы. Всё правильно, всё точно — только оформлял её немецкий снабженец, которому важно, куда сгружать. Для него это была точка разгрузки. А что за этой точкой на два километра тянется комбинат, он писать не стал. Зачем? Все свои, все знают.

Собственная самоуверенность вернулась ко мне бумерангом и прилетела точно в лоб.

Причал с пакгаузами — это тыл. Сторож, весовщик, комендант, десяток нестроевых с винтовками. Люди, которые считают мешки и хотят дожить до конца войны. Половина ночью спит, вторая половина греется у печки. Ровно это я днём Карасю и обещал.

А завод — совсем другая история. Тут не склад, тут производство. Значит, у немцев к нему совсем иное отношение.

Начнём с