Присяга - Левиафан Кейн

— отдать в Лондон готовую фразу русского государя. Сказанную назавтра по похоронам, без министров, у окна, за бокалом. Такая фраза дороже договора: её нельзя предъявить, но можно пересказать.

Была и третья возможность. Промямлить. От двадцатишестилетнего её и ждали, и она никого бы не удивила.

— В Азии я намерен считать, дядя Берти, — сказал я.

Он повернул голову.

— Считать?

— Считать. — Я поставил бокал на подоконник. — Сколько стоит верста дороги в Туркестане и сколько — в Сибири. Сколько людей мы там держим и сколько это съедает в год. Что мы с этого имеем и через сколько лет начнём иметь. Пока я не увижу этих чисел на бумаге, я не намерен ни расширять, ни оставлять.

Он смотрел внимательно. Ласковости в лице не осталось.

— Так не отвечают, Ники, — произнёс он наконец. Это прозвучало не как упрёк, а как поправка к протоколу.

— Это лучший ответ, какой я сейчас могу дать.

— Боюсь, это плохой ответ. — Он поставил бокал рядом с моим так осторожно, что стекло не звякнуло. — Потому что ответ у меня уже есть. Позавчера мне его дали здесь, в этом доме.

Я не шевельнулся.

— Кто?

— Человек твоей фамилии. Не министр. — Берти смотрел на меня поверх бокала. — Мне сообщили, что молодой государь продолжит в Азии дело покойного отца без перемен, а первое время будет слушать старших. Сообщили по-родственному и, разумеется, доверительно. Я не нашёл причин сомневаться и написал домой.

Я посчитал. Позавчера — ещё до похорон.

Значит, за меня уже ответили. Ответили наследнику британского престола, письменно, и я узнавал об этом последним.

Отпираться было нельзя: я не знал ни имени, ни того, что ещё ему сказали. Подтверждать — тем более.

— Дядя Берти, скажите мне одно. Он говорил от моего имени или о моих намерениях?

Принц едва приподнял брови.

— Разве это не одно и то же?

— Нет. Если от моего имени — это подлог, и с ним я разберусь дома. Если о моих намерениях — это всего лишь мнение о человеке, с которым не говорили.

Берти немного подумал. Не отвёл глаз, не притронулся к бокалу.

— Он сказал: «Мы полагаем».

— Тогда всё просто. — Я поставил бокал на подоконник. — «Мы» в этом доме теперь означает одного человека. И он сейчас с вами разговаривает. Всё, что вы услышите о моих намерениях не от меня, моими намерениями не является. Передайте это домой тем же путём.

— Это несколько резко.

— Это дёшево. Резко будет, если через полгода мне придётся опровергать чужие слова договором.

Он выдержал паузу — не обиженную, а деловую.

— Вы ведь пришли не за обещанием, дядя Берти, — продолжил я. — Обещание молодого государя стоит недорого, и вы это знаете лучше меня. Вы пришли посмотреть, чем меня можно двигать. И вам уже подсказали чем.

В уголках его глаз обозначилась улыбка, но губы не дрогнули.

— Вот теперь, Ники, вы ответили.

Он помолчал.

Потом засмеялся — коротко, без всякой обиды, тем смехом, каким смеётся человек, у которого сегодня не вышло, но это его не задело.

— Твой отец, — сказал он, — на этом месте просто молчал и смотрел в стену. Мне, признаться, было легче.

— Отец мог себе позволить молчать.

— А ты, стало быть, нет?

— Мне двадцать шесть, и меня десять дней как похоронили заживо в чужой должности, — сказал я. — Молчать я себе позволить не могу. Каждое моё молчание кто-нибудь истолкует и передаст дальше, и через неделю это будет моим мнением.

Тут он посмотрел на меня совсем иначе.

— Ты неглуп, — сказал он с некоторым удивлением, и в этом удивлении не было ничего оскорбительного: он просто отметил вслух то, чего не ожидал. — Хорошо. Тогда считай. Только считай быстро, Ники. Иначе считать будет нечего.

Он издал короткий смешок, допил и отошёл к остальным.

У дверей обернулся.

— Ники. Я тебе поверил. Но письмо я уже отправил. Дома прочтут оба и выберут, какое им удобнее.

И ушёл.

Я остался у окна. Мокрый снег шёл по стеклу косо и не таял.

Разговор занял шесть минут. За шесть минут меня пожалели, научили, прощупали, поймали и предупредили, и всё это сделал один человек, искренне ко мне расположенный.

А главное я узнал не про Лондон. Главное было то, что в моём доме есть человек, который говорит «мы полагаем» иностранцам — и до сегодняшнего вечера ему это сходило.

* * *

Поздно вечером, уже в Аничковом, ко мне пришли из Берлина.

Германского императора на похоронах не было: он прислал брата, принца Генриха, с женою, и брат простоял службу в первом ряду среди прочих, как положено, и ничего сверх положенного не сделал. Письмо же от самого Вильгельма пришло ещё десять дней назад, в первые числа, и лежало у меня с тех пор, дважды прочитанное и до сих пор без ответа.

Письмо было тёплое, и вот этой тёплотой оно и было замечательно. Про покойного, которого он глубоко чтил. Про тяжесть, свалившуюся на молодые плечи. Про то, что я всегда найду его прежним — с неубавленной дружбой и любовью, — и что оба наши дома стоят на одних и тех же началах, а стало быть, понимать друг друга обязаны прежде всех остальных.

Ни одного обязательства. Ни одной просьбы. Написано без черновика, рукой хозяйской, а не секретарской, и с такими ошибками в английском, каких не допустил бы ни один переводчик, и именно эти ошибки в нём были дороже всего остального, потому что подделать их нельзя.

А в тот вечер, после похорон, ко мне явился его флигель-адъютант — с изустным поручением, без бумаги и без просьбы о немедленном ответе, и передал он ровно то же самое, что стояло в письме, слово в слово, только теперь голосом живого человека, глядя мне в лицо.

Я поблагодарил, распорядился накормить посланца и после его ухода ещё четверть часа просидел над письмом.

Составлено оно было безупречно. Опасность заключалась не в тексте: ни письмо, ни слова посланца нигде не регистрировались. Такой разговор существовал только между двумя людьми, а значит, его всегда можно было как подтвердить, так и отрицать.

К подобным каналам приучают постепенно: сперва тёплые письма, затем устные поручения, а после — дела, о которых министры узнают последними.