Присяга - Левиафан Кейн

За один вечер меня прощупали дважды: Берти спросил об Азии прямо, другая сторона десять дней приучала меня отвечать по-родственному. Ни в тот вечер, ни на следующий я отвечать не стал. Для таких писем велел завести отдельную папку: отмечать день получения, выдерживать трое суток, а на устные поручения отвечать только письменно и через министерство — самым тёплым слогом, какой найдётся.

Вторая бумага была короче — записка гофмаршальской части, вложенная в обыкновенную стопку к подписи.

В ней почтительно испрашивалось соизволение на то, чтобы придворный медик, ввиду происшествия на станции и общего переутомления его величества, имел бы ежедневное наблюдение и представлял бы о состоянии здоровья государя краткие ежедневные записки.

Внизу стояла пометка, что предложение исходит из семьи.

Я прочёл это трижды.

Забота о здоровье молодого государя, только что потерявшего отца, перенёсшего трое суток дороги и простоявшего сегодня три часа в холодном соборе, — да за такую заботу полагается благодарить, а того, кто от неё уклоняется, полагается мягко и участливо спрашивать, отчего он уклоняется.

Ежедневные записки о состоянии здоровья пишутся врачом, подаются в гофмаршальскую часть и оттуда расходятся туда, куда заведено их подавать, и через полгода в чьём-нибудь столе лежит подшивка в двести листов, из которой при известном старании можно вычитать что угодно — усталость, бессонницу, раздражительность, — и всё это будет написано рукой человека, приносившего присягу и не сказавшего ни единого слова неправды.

Врачебные записки ежедневно уходили в гофмаршальскую часть. Через полгода из двухсот правдивых листов можно было выбрать усталость, бессонницу, раздражительность — и получить нужный вывод, не добавив ни слова лжи.

Одиннадцать дней назад я бы подписал не глядя. Теперь взял чистый лист и перечислил всё, что уже успело попасть на бумагу: на станции государь усилил давку и распоряжался через головы начальников; перед двором отказался от помощи старших; ревизией оскорбил собственную семью; переменил порядок, заведённый отцом; без министров говорил с принцем Уэльским. Теперь к этому прибавятся ежедневные записки о здоровье.

По отдельности всё было правдой и почти ничего не значило. Вместе складывался готовый вывод: после смерти отца молодой государь ведёт себя странно, и заметили это решительно все.

Оправдываться было нельзя. Первое же объяснение стало бы ещё одним листом в той же папке.

Я отметил, где хранятся подлинники: рапорт — у министра двора, церемониальное донесение — в гофмаршальской части, ревизионное распоряжение — в хозяйственной, новый распорядок — у врача и камер-фурьера, сведения о разговоре с принцем Уэльским — в донесениях двух посольств.

У меня не было ни одного.

Я перевернул врачебную записку и написал на обороте: «Ежедневных сведений не составлять. О состоянии здоровья докладывать государю лично; письменное заключение — только по его требованию, с регистрацией всех получивших копию».

Потом позвонил и дождался Оболенского.

— Это провести нынче же. А утром принесите мне опись всех рапортов и записок обо мне с двадцатого октября. Не содержание — место хранения и число копий.

— Таких бумаг может оказаться много, государь.

— Поэтому начните ночью.

Он вернулся через четверть часа с вопросом, которого я не предусмотрел.

— С какого числа считать бумаги о вашем величестве? С двадцатого октября по старому порядку заведены дела ещё на имя наследника цесаревича, а после двух часов — уже на имя государя. Канцелярия разнесла их по разным описям.

— С первой бумаги, отправленной после смерти отца. Обе описи соединить в одну. Время ставить по часам, не только по числам.

Оболенский записал и поднял голову.

— Тогда первой будет телеграмма в Абастуман.

Первой в описи стала та самая телеграмма, с которой всё началось. Чужая бумага от моего имени теперь открывала список чужих бумаг обо мне.

Оболенский принёс опись к полудню: шесть листов и записку с извинением — точное число копий одиннадцати документов установить не удалось. Мы разложили бумаги на полу, потому что стол был завален докладами. У телеграммы нашлось не меньше пяти экземпляров, у рапорта со станции — четыре, у церемониального донесения — три. Даже неподписанная врачебная записка уже существовала в двух черновых выписках.

— Как исходящая запись появилась до моего решения?

Оболенский показал строку: «по получении высочайшего соизволения». Если бы я согласился, чиновнику осталось бы поставить число. Если бы отказал — вычеркнуть запись. Никакого умысла, одна исправная служба. Но благодаря ей распоряжение получило номер раньше, чем стало моим.

— Принесите книгу. Строку не вырывать: перечеркнуть и написать рядом, что соизволения не последовало. Поставить время и фамилию писавшего.

— Отменённые предположения тоже вносить в опись?

— Прежде всего их. По ним видно, что собирались сделать от моего имени.

Собрать или уничтожить все копии было невозможно. Одни уже лежали в делах, другие ушли министрам, третьи существовали в виде выписок. Приказ уничтожить их дал бы мне пустую опись и полную неизвестность.

Поэтому каждому подлиннику присваивался номер, а каждой известной копии — свой номер и место хранения. Найденное позднее не изымали, а добавляли в список.

— Канцелярии потребуют основание, — предупредил Оболенский.

— Содержание мне не требуется. Только дата, составитель, получатель и место хранения.

— А личные письма?

— Вносить лишь тогда, когда письмо стало основанием для расхода, назначения или распоряжения. Пока по нему никто не действует, оно остаётся личным.

— Кто поручится, что перечислены все экземпляры?

— Начальник канцелярии. Но за поздно найденную копию не наказывать, если её сразу внесли. Мне нужно, чтобы бумаги показывали, а не прятали.

Так опись переставала быть охотой за тайниками. Теперь каждый документ оставлял два следа: что обо мне написали и кто отвечал за путь написанного.

Врачебную записку я положил к берлинскому письму и запер ящик. К утру у меня должен был появиться первый список бумаг, которыми меня описывали без меня.

Глава 9

Свадьба в трауре

Венчание назначили на четырнадцатое, и дата была выбрана не случайно.

Четырнадцатого ноября был день рождения матери. Единственный день, в который придворный траур можно было приспустить на несколько часов, не нарушая ничего и никого не спрашивая, — и дядья, настоявшие в своё время на Петербурге вместо Ливадии, выбрали его. Свадьба выходила законной, приличной и объяснимой; всякий, кто пожелал бы возмутиться, сначала должен был объяснить, чем именно он возмущён.

Двор, однако, возмущаться и не собирался.

Двор делал другое, и я разобрал это не сразу — потому что искал недоброжелательство, а его