Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

страницу истории, между пиявками и кровопусканием. Ни один человек не учил меня этому руками. Всё, что у меня было, это чужие книги полуторастолетней давности, которые ещё не написаны, и собственный страх, который я никому не показал.

На четвёртом десятке счёта Тарас обмяк. Дыхание стало ровным, глубоким, храпнуло и выровнялось. Жила под моими пальцами шла полно и мерно. Я поднял его руку и отпустил. Рука упала свободно, как у спящего.

— Спит, — не поверил Фрол. — Вот те раз. Спит ведь!

— Считай дыхание. Собьётся с ровного, реже двенадцати на минуту, говоришь мне тотчас. Начали.

А дальше пошла работа. Уже привычный для меня, но чудная для других лекарей. Разрез сбоку, ножом только по коже. Дальше пальцем и зондом, тупо, слоями, вглубь и наискось, туда, где под моей ладонью третий день зрел мешок. Крючья держал Штосс.

Первую минуту они ходили. Мелко, на волос, и я это видел, и молчал, и не глядел в его сторону. А на второй минуте ход исчез. Крючья встали, как врастают в дерево гвозди, и рана стояла открытой ровно так, как было надобно мне, и ни на волос иначе.

— Держит, — проговорил Штосс сам себе, шёпотом. — Ты гляди. Держит.

Мешок я нашёл на глубине трёх пальцев и вскрыл его зондом. Гной пошёл сперва каплей, потом струёй, тяжёлой, зловонной, в подставленный таз, и сиделка у двери вышла вон, зажав рот. Мы стояли и ждали, покуда стечёт, и в комнате было слышно только дыхание Тараса, ровное, сонное, да счёт Фрола вполголоса.

Больной молчал. Вот что было самое непривычное, и от чего у меня самого шли мурашки по хребту. Всякий здешний стол кричит. К этому крику тут привыкают раньше, чем к крови, под него подстраивают руки, по нему меряют время. А тут человек спал, и мы работали в тишине, как воры.

Я заложил в рану фитиль, наложил повязку и кивнул Фролу убрать тряпицу. Тарас проснулся на перевязке. Поводил глазами по потолку, по нам, облизнул губы.

— Чего ждём-то, вашбродь? — спросил он слабо. — Резать когда станете?

Никитин молча поднёс ему таз. Тарас поглядел на таз, на повязку у себя на боку, опять на таз.

— Свят-свят… — только и сказал он. И заснул уже сам, по-человечески.

Штосса при этом не было слышно слишком долго, и я обернулся.

Он стоял у окна, спиной к нам, и глядел во двор. Плечи его были неподвижны. Не оборачивался он дольше, чем глядят во двор просто так, и я занялся записями, давая ему это время.

Когда он обернулся, глаза у него были мокрые. Он их не вытер и не спрятал, и это у железного Штосса было удивительнее самих слёз.

— Я вам скажу одну вещь, Салтыков, а вы после делайте с ней что хотите. — Голос его был ровен, только ниже обычного. — Руки мои были при мне все эти шесть лет. Я ими писал, считал, крупу перебирал по вашей милости. Не в руках было дело. Вы мне нынче вернули право ими пользоваться. А это, чтоб вы знали, поболее рук.

— Завтра перевязка в восемь, — ответил я. — Фитиль сменим вместе, погляжу, как у вас пойдёт с левой. И тетрадь по обеим палатам к вечеру, как уговорено.

Штосс задержал на мне долгий взгляд человека, который всё понял про эту манеру благодарить работой.

— Буду в семь, — сказал он.

Робек, воротясь из правления, выслушал доклад стоя, посреди лекарской, не сняв верхней одежды. Переспросил дважды. Про живот и про сон.

— Вы отворили брюхо, — проговорил он наконец, — и человек к вечеру просит каши. Салтыков, я служу много лет. Я хоронил всех, кому отворяли брюхо, всех до единого, и лекарей, что отворяли, тоже помню поимённо, им это даром не прошло. — Он потёр лоб. — Что мне писать в журнале?

— Правду, Михаил Михайлович. Вскрыт гнойник брюшной стенки. Про сон покуда не пишите ничего. Про сон я сам доложу, когда придёт срок. Числами.

* * *

Горн, уговоренный с Миронычем на четверг, пришлось отложить на день. Четверг съели сани и Тарасов живот, и на Охту я выбрался только в пятницу, к полудню.

Пустырь за слободой Мироныч выбрал по моему наказу. Голое место на бугре, ветер с залива ровный, тянет в сторону болота, и на сто шагов кругом ни жилья, ни забора. Посреди пустыря был сложен горн из дикого камня, при нём мехи, а над горном на цепях висел мой сорокавёдерный страдалец, отчищенный снаружи до тусклого блеска.

Куб, в котором враги мои гнали ртутное снадобье, пропитан ртутью насквозь, в самую медь, и никаким скребком её оттуда не взять. Выход один, тот самый, каким золотильщики золотят купола. Раскалить медь докрасна, и ртуть выйдет вон паром. А пар этот убивает вернее чахотки, только медленнее, и не знает об этом во всём городе никто, кроме меня.

Мироныч ждал меня не один. Поодаль от горна, шагах в двадцати, топтались четверо, и по рукам их я угадал ремесло раньше, чем Мироныч открыл рот. Медники со слободы. А чуть в стороне от них держался пятый, худой, в армяке не по плечу, и руки прятал в рукавах, крестом.

— Вот, барин… — Мироныч кашлянул. — Это, стало быть, Тимофей. Тимоха то есть. Про которого я сказывал. Я его… это… поглядеть позвал. И мужики сами напросились, я не гнал, вы уж не серчайте. Слух-то по слободе пошёл.

Я поглядел на Тимоху. Сорока ему не набежало. Но дать можно было все шестьдесят. Лицо серое, щёки запали на месте выпавших зубов. И руки в рукавах он держал не от холода. Он их прятал.

— Здравствуй, Тимофей.

— Здравствуйте, барин… — Голос был глухой, и на длинном слове он его потерял и начал снова. — Мироныч болтает, слышь, вы сказываете… что ремесло наше… что оно, стало быть, и есть моя погибель. Так это брехня, барин, вы уж простите на слове. Я двадцать лет золочу. Отец мой золотил. Что ж мы, дурнее всех? Сами себя, выходит, того?..

Он злился, и злость эту я понимал лучше, чем он полагал. Поверить мне значило для него признать, что двадцать лет он носил свою смерть в собственных руках, за хорошие деньги, добровольно. Такое признание страшнее самой смерти. Легче считать, что порча, что сглаз, что запил, в конце концов.