Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

— Зачем? — спросил я. — Что вам нужно, Функ?

— Вот. — Он поднял палец с удовольствием. — Вот за это я вас и уважаю, господин Салтыков. Сразу к делу. Мне не нужна аптека Адама Васильевича, бог с ней, аптек в городе много. Мне нужна ваша соль. Хинная. Право варить и продавать, и ярлык с вашим именем, оно нынче в цене. Уступите, на достойных условиях, с долею вам обоим, и всё, что я тут наговорил, отменяется нынче же. Кора пойдёт вам по старой цене, лекари станут писать что писали, помощники ваши никуда не денутся. Торговля, господа. Ничего кроме торговли!

— Нет, — твёрдо сказал я.

— Даже не подумав? — Он поднял брови с весёлым любопытством. — Помилуйте. Я ведь предлагаю вам деньги, покой и долю. Люди за меньшее продают имения.

— Оттого и не думаю, герр Функ, что вы предлагаете. Соль эта варится для больных, а не для торгового дома. Попадёт к вам, и вы её разведёте, как развели кору. Я видел ваш товар на дне своего куба.

Что-то дрогнуло в румяном лице, всего на миг, и я это увидел. И тут же затянулось прежним радушием.

— Не спешите, — Функ даже не огорчился. — Подумайте. Посчитайте. Вы человек считающий, мне докладывали… Кстати, о докладах. — Он поднялся, взял шляпу и вроде бы вспомнил между делом. — Докладывали мне ещё одну прелюбопытную вещь. Будто вы, господин Салтыков, усыпляете больных неким составом и режете их спящими. Каково! Я, признаться, не поверил. А в Управе врачебной, слышно, такого не жалуют, у них на неведомые составы нюх строгий… Ну да это слухи, слухи. Город маленький, болтают всякое.

Он поклонился Лемке, потом мне, отдельно и любезно, и пошёл к дверям. У самого порога обернулся.

— Про цены не думайте, господа, цен я вам не испорчу, цены у нас с вами одни, по таксе. — Он улыбнулся всем своим румяным лицом. — Таксу назначает казна. А всё остальное назначают люди. Всего вам доброго!

Колокольчик пропел, и дверь затворилась.

Про эфир я додумывал уже в тишине, покуда Лемке протирал очки трясущимися пальцами. Стало быть, донесли на нас быстро, четырёх дней не прошло. Что ж. Я знал, на что шёл.

Не усыпи я Тараса, он умер бы к вечеру с гнойником в брюхе, и выбирал я тогда не между риском и покоем. Я выбирал между риском и покойником. Я сделал то, что сделал. Придут спрашивать, буду отвечать. А покуда не пришли, у меня есть дела поважнее страха.

Считали мы в тот вечер долго, при двух свечах, и счёт у меня выходил невесёлый.

Кора била больнее всего. Без коры нет ни соли, ни простого порошка, и запаса в аптеке на полтора месяца. Дальше или к Функову торговому дому на поклон, или искать кору в обход столицы, через Ригу, через Москву, а это время и деньги.

— Через Ригу можно, — бормотал Лемке, водя пером. — Морем, как навигация станет… Дороже на треть. Или на половину.

С лекарями вышло проще и противнее.

— Назовите их, — попросил я. — Тех четверых, про которых он говорил.

Лемке назвал не задумываясь, разом, все четыре имени.

Я знал всех. Лекаря с большой практикой, из тех, к кому ходят купеческие семьи и чиновные дома, и прописей от них идёт помногу. Угадал их Адам Васильевич по своей же приходной книге. Все четверо давно брали у Функа товар в долг, который тянулся годами.

— На них у меня шла едва не треть всех прописей, — сказал Лемке и снова снял очки. — А двое… двое ко мне на именины ходят, герр Салтыков. С жёнами.

А про подмастерьев я сказал так:

— Деньгами не удерживайте. Перекупленный человек всё одно уйдёт, только позже и хуже. Поговорите с ними нынче же, по-человечески, и спросите прямо, чего они хотят. Захотят уйти, отпустите с миром и с аттестатом. Захотят остаться, пусть остаются не за страх. И вот что, Адам Васильевич. Про звание он ввернул неспроста, тут он бьёт в самое больное. Мальчишкам вашим до гезельского экзамена ещё годы, а всякому охота выйти в люди.

Мироныч, слышавший всё со двора, встрял в наш счёт по-своему.

Отставил паяльник, вытер руки и объявил, что кору возят и другим путём. Обозы с юга ходят через его кума в Гостином дворе. И ежели кум шепнёт весовщикам, то про всякий тюк корья, какой минует торговый дом, мы будем знать раньше самого Функа.

Я поглядел на своего лудильщика с новым уважением. У компании были конторы и капиталы. А у нас, выходило, начинали заводиться свои люди у весов.

Отдельно я посчитал больничный запас. Соли хинной во флигеле на два месяца работы, порошка на три. Обозы идут, лихорадочные пойдут с теплом, к маю. Кора из купеческого вопроса превращалась в лекарский, и в столбцах для Виллие могла к лету появиться строка, которой я опасался.

Семинарист, к слову, пришёл сам, ещё до ночи, и сироту привёл за рукав. Стояли в дверях красные, мяли картузы и глядели в пол. Сказали, что предлагали обоим и что они думали. Два дня думали, врать не стали. А потом семинарист спросил у Лемке, правда ли, что герр Салтыков станет варить в новом кубе, и нельзя ли им при этой варке быть, потому что такому нигде больше не выучишься.

Лемке высморкался и сказал, что можно.

А про звание я решил про себя отдельно. Функ был прав. Мальчишкам моим нужен не только кусок хлеба, им нужна дорога, и дорогу эту я им дам, хоть бы для того пришлось самому сесть за уставы и выяснить, как оно тут делается.

Один удар из трёх, стало быть, ушёл в воздух. Но я себя не обманывал. Ребята остались, но не навсегда. До первого тощего месяца. Людей держит не преданность, людей держит дело, которое живо. Значит, дело нужно развивать.

И вот тут, над огарком, я впервые сложил всю картину целиком.

Против нас стояла не аптека с Гороховой. Против нас стояло товарищество, собранное умно и по-современному. Ренар добывал и стерёг, покуда не выбыл. Красовский давал имя и практику. Функ держит торговлю и связи. А над ними сидит некто с деньгами, кого я не знаю даже по имени, и терпеливо ждёт прибыли. Компания. Слово из моего века просилось само.

Одиночка против