Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

Двадцатого числа, в срок, день в день, в мой флигель явился Шамшев.

Вошёл, снял шапку, пошарил глазами по палатам, по карте с булавками, хмыкнул. И выложил на стол передо мной свёрток в чистой холстине.

Иглодержатель лежал в холстине как влитой. Я взял его, и рука моя закрылась на нём сама, привычно, через два века. Замок Порфирий Данилыч выкинул мой и поставил свою защёлку, ту же, что на зажимах, только мельче зубом. Я щёлкнул. Держало насмерть, а отпускало от одного нажима большим пальцем.

— Ну? — Шамшев глядел на меня, задрав бороду, и уши у него горели от нетерпения. — Говорите как есть. Годен ли?

— Одиннадцать из одиннадцати, Порфирий Данилыч. Набор полон. — Я положил иглодержатель к остальным, и сталь легла к стали с тем звуком, ради которого хирурги живут. — Первый полный набор в этом городе. Пожалуй, что и не только в этом.

— То-то же, — сказал Шамшев с наслаждением. — А замок ваш мудрёный я, не серчайте, выкинул. Умно было придумано, да не для пальцев. Пальцам попроще надобно, понадёжнее…

Вот тут я решился. Нужно было сказать то, что готовил три дня. Давно я хотел предложить Шамшеву кое-что.

И уже было приготовился сказать. И даже высказал начало фразы:

— Порфирий Данилыч, у меня к вам разговор…

Но он меня перебил.

— И у меня к вам разговор! — выпалил Шамшев разом, торопясь, и полез за пазуху. — Три недели ношу, чтоб его. Дозвольте, я первый, а то опять не решусь.

Он выудил лист, сложенный вчетверо, потёртый на сгибах, и сунул мне. Я развернул. Сверху крупно, с нажимом, стояло заглавие. «Проект механической мастерской для лекарского инструмента».

Я поднял глаза. Шамшев глядел в сторону и дёргал себя за бороду.

— Вы только не смейтесь, — буркнул он. — Я человек простой, проекты писать не учился… Мысль такая. Порознь мы с вами кто? Вы лекарь с руками, я механик с руками. Вы придумываете, чего никто не видал, я делаю, чего никто не умел. И оба кланяемся купцам за сталь да немцам за верстак. А ежели вместе? Мастерская при вашем отделении. Вы мне говорите, чего лекарской руке надобно, я делаю, тут же правим по живой работе, а не по чертежу. Инструмент пойдёт такой, какого ни в Туле, ни в Лондоне… — Он осёкся. — Ну. Смейтесь! Чего вы? Вижу же, что смешит вам моя идея.

Я молча достал из стола свой лист. Тоже сложенный, тоже с загнутыми углами, трёхдневной носки. И положил рядом с его проектом.

И там была та же идея, которую предложил мне он.

Шамшев прочёл заглавие. Поглядел на меня. Опять на лист.

И мы захохотали оба, разом, так, что у меня отозвался зарубцевавшийся бок, а из чистой палаты выглянул Штосс и укоризненно прикрыл дверь.

— Три недели носил! — Шамшев утирал глаза кулаком. — Ходил кругами, как кот у сметаны! Думаю, барин, поди, погнушается с мастеровым в долю…

— А я думал, вы упрётесь. Соперникам, мол, вперёд не сказывают.

— Так то соперникам! — Он враз посерьёзнел и сел. — А времена, гляжу, пошли не для соперников. Слыхал я про ваши дела, Михайло Алексеич. Будто врагов много собралось. У нас, у мастеровых, свои такие имеются, те же щи, только погуще. В одиночку нынче всякого сомнут. — Он хлопнул ладонью по обоим листам разом. — Стало быть, так. Инструмент мой, наука ваша, доход пополам, а спорить станем, как спорили, в том и сила. По рукам?

Торговались мы после этого ещё час, с удовольствием, по-настоящему.

Порфирий Данилыч стоял за то, чтобы верстак ставить у него на дворе, где горн и привычка. Я стоял за флигель, потому что инструмент правится по живой руке, а живые руки у меня в палатах.

Сошлись на флигеле. Шамшев тут же, не сходя с места, обмерил шагами угол при инструментальной и объявил, что свету мало и что окно он растешет сам, казённого ждать не станет.

Рука у него была жёсткая, в старых ожогах, и жала она искренне, до костей.

Так в один день у меня стало одним соперником меньше и одним делом больше.

Вторая партия саней пришла на Фоминой, отстав от первой на десять дней. Малая, семь подвод, всё долечивающиеся из дальних госпиталей.

Список мне поднёс Плетнёв, и на четвёртой строке я остановился.

Ртищев Антон Николаевич, поручик.

А я ведь ждал его в первом обозе! Ждал, высматривал среди сорока трёх и не нашёл, и в суете решил, что свезли в другое место. Оказалось, просто отстал. С его ногой не спешат.

Он сходил с подводы сам, опираясь на палку, и я издали прочёл его походку раньше лица. Правая нога короче, на вершок с лишним, ступает с переката, бедро не гнёт. Так ходят те, у кого кость срослась криво и навсегда.

— Господин Салтыков. — Он остановился передо мной и попытался стать ровно, по-строевому, и не смог, и разозлился на себя за это. — А я вас узнал. Мы с вами не виделись с тех пор, как вы при моей лихорадке сидели. Помните же?

— Помню. Сидел, Антон Николаевич. Пойдёмте, погляжу, что вам австрийцы с чехами наработали.

Ногу я разбирал долго, пальцами, шов за швом. И по рубцам её читалась вся дорога, как по строчкам.

Вот тут легла картечь и развалила мышцу до кости. Вот здесь стояла закрутка, след от неё до сих пор опоясывал бедро бледным кольцом, и по кольцу этому я видел, что затягивали грамотно и отпускали в срок. Вот шов чешского лекаря, кривой, торопливый и добротный.

А вот эти мелкие парные рубчики по краям я знал лучше всех прочих, потому что сам учил им Сергея на подушке. Перевязки. Считанные, чистые, через день.

— Кость срослась криво, тут уж не поправишь, — сказал я, закончив. — Хромота ваша навсегда, врать не стану. А теперь послушайте, что я вам скажу как лекарь. Ноги этой не должно было быть вовсе. С такой раной ногу теряют в первые же сутки, а с ногой часто и жизнь. Вашу вытащили трое. Чех зашил, Сергей вязал и перевязывал. И вы сами, потому что дали её вязать и не дали себя бросить.

Ртищев молчал, глядя на свою