Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

— Мне бы… — Он кашлянул. Начал снова, по-другому, официально. — Господин Салтыков. Я перед вами в долгу, который заплатить нечем. Сергей Петрович вязал мою ногу по вашей науке, стало быть… — Он опять сбился, побагровел и закончил совсем не по-писаному, со злостью. — Тьфу, пропасть… Три недели речь сочинял, покуда ехал. Красиво выходило, по пунктам. А в глаза вам гляжу, и все пункты вон. Спасибо, лекарь. Вот и вся речь.

— И слава богу, что вся, — ответил я. — Я длинных не выношу. Будем считать, отчитались оба, и более к сему не ворочаемся.

— Одно скажите. — Ртищев глядел мимо меня, на палки у стены. — В строй мне с этой ногой, понятно, заказано. Отставка выйдет к лету. И куда я таков? Двадцать шесть лет, вся наука моя строевая, а строя мне больше не видать. В деревню, к тётке, наливки пить?

Я поглядел на него внимательно. Голова ясная, руки твёрдые, характер каменный, это я помнил ещё по октябрьской лихорадке, которую он переносил стоя. И перевязки свои в дороге он, по рассказу Сергея, под конец делал сам, левой рукой, глядя в потолок.

— Наливки подождут, — сказал я. — Есть у меня на ваш счёт одна мысль, Антон Николаевич. Дозрею, скажу. А покуда лечитесь и глядите вокруг. Мне скоро понадобятся люди, которым я верю.

Он поглядел на меня вопросительно, но расспрашивать не стал. Военная косточка. Сказано «дозрею», стало быть, жди приказа.

Мы засмеялись, и на смехе нас нашёл Сергей, приехавший к обозу. В зелёных очках, которые я не собирался ему отменять до июня.

Хорошо, что удалось раздобыть эти очки для Сергея с его рубцом, не дающим веку закрыться, глаз без защиты просто высохнет и воспалится. Местные смотрят на эти зелёные стёкла как на диковинку, хотя их ещё в шестьдесят лет назад изобрёл английский оптик Джеймс Айскоу. Он-то наивно думал, что зелёный цвет исправляет зрение, а на деле получился отличный медицинский протез. Для чахоточных со светобоязнью или вот для таких раненых, как Сергей, — идеальный способ защитить открытую роговицу от пыли, ветра и солнца

Вечером Ртищева увезли на Литейную. Прямо в дом Бутурлиных. Так распорядился Сергей. Посчитал, что таков его долг. И я спорить не стал. Занимать место в Мариинской ему нет смысла.

Дарья Гавриловна, едва услыхав, кто таков и что за нога, распорядилась стелить во флигеле, где ранее спал Готье, приняла хромого поручика так, как принимала всех, кого касался Сергей, то есть вторым сыном.

За столом Ртищев сперва каменел и говорил по-уставному, а к чаю оттаял. Настя расспрашивала его про перевязки, деловито, с тетрадкой, и я в который раз подумал про то неподписанное письмо, так и лежавшее у меня неразгаданным, и отогнал эту мысль до лучших времён.

Про госпиталь Ртищев рассказывал скупо, как все военные про войну. А на одном месте я его остановил.

— Погодите. Лихорадочных, говорите, много лежало?

— Много, господин Салтыков, госпиталь ими полон. Болота же кругом. — Он пожал плечами. — Хину давали, как же без хины? Я принимал тот, что вы мне в дорогу дали. А вот остальные… Порошок бурый, горький, его все глотали от скуки… Только проку от него, скажу вам, было чуть. Кого трясло, того и трясло. Наши смеялись промеж собой, что водица, мол, а не хина. Она у нас и прозвание имела, по поставщику. Функов порошок.

Чашка моя стала на блюдце сама, я этого и не заметил.

— Как вы сказали?

— Функов порошок. — Ртищев поглядел на меня с недоумением. — Поставщик такой, сказывали, петербургский. А что?

А то, что в голове у меня со щелчком сошлись два конца, которые я полгода держал порознь.

Зимой, у щели в заборе, Ренар торговался с приказчиком про кору. С юга повезём, через Одессу, вполовину дешевле. И вполовину слабее, а на ярлыке про то писать не станут. Я тогда думал, что слушаю про обман аптечных лавок. Про склянки для чахоточных чиновниц и золотушных детей.

А они метили выше. Казённый подряд. Госпитали действующей армии.

Полудохлая южная кора, толчёная в бурый порошок, идёт в полковые аптеки по цене доброй перуанской.

И где-то в болотном гарнизоне полковой лекарь честно отвешивает её трясущемуся солдату. А доза не берёт, потому что в дозе половина силы. И солдат горит дальше.

Рота недосчитывается штыков. Лекарь недосчитывается выздоровевших. Казна платит сполна.

Империя воюет, тяжело, через силу. А эти люди кормятся от её лихорадки, аккуратно, с накладными. И прозвание «водица» так и останется солдатской шуткой, потому что проверить кору в госпитале некому.

Некому. Кроме одного человека во всей империи, умеющего отличить кору от трухи в четверть часа, огнём и кислой водой. И этим человеком был я.

Я сидел над остывшим чаем, и злость во мне устаивалась в решение, как устаивается муть в склянке, слоями, всё прозрачнее кверху.

Вот, значит, как оно стоит на самом деле.

Никакая это не аптекарская склока и не делёж хинного барыша между Гороховой и Литейной. Эти люди сложились в компанию и поставили её кормиться от войны, от солдатской лихорадки, от казённого рубля.

Ренар добывал. Красовский прикрывал именем. Функ торгует. Некто наверху считает прибыль и ждёт.

У них общее дело, общие деньги и общий стол. Поодиночке их не взять, это я понял ещё третьего дня у Лемке.

Одиночку сомнут. Лемке сомнут с его честной аптекой. Шамшева сомнут с его золотыми руками. Меня, положим, будут мять долго, я кусаюсь. Но и меня достанет.

Значит, довольно быть одиночкой.

Я перебрал в уме этот день, и он сам сложился в ответ.

Порознь всякого из нас можно смять, и сомнут, не поморщатся.

А вместе мы уже нынче умеем то, чего не умеет ни один торговый дом.

Они собрали свою компанию. Что ж.

Я соберу свою.

И я уже знаю, как действовать и кого в неё позвать!

Значит, быть войне. Сволочи травят наших же солдат своей разбавленной хинной корой. И я это так не оставлю.

У меня будет свой фронт. Наших бойцов я обманывать не дам!

Глава 8

К барону я пришёл наутро, с готовым делом, и выложил его с порога, не садясь.

— Пётр Кузьмич, мне нужен ваш совет и ваше имя. Я собираю своих людей в одно дело. Под одной крышей.

— Садись