Другая жизнь Ромы Гончарова 3 - Поток Нейтрино

— Ну что там? — не выдержал Толик. — Чего ты молчишь, как на экзамене?

— Сейчас, дядь Толь. Тась, дай листок и ручку.

Сестренка молнией метнулась к себе и принесла все раньше, чем Толик успел нахмуриться, после чего молчаливым цербером встала за спиной. Перевернув макет обложки чистой стороной вверх и положив на него лист, я написал столбиком: магазин, изготовление, запись, авторы, исполнители, организатор.

— Значит, так. Диск стоит семь рублей, ты сам сказал. Магазин с этих семи берет свое, треть примерно, как везде, иначе он вообще торговать не станет. Это рубля два, а то и два десять. — Я написал число и повел дальше. — Изготовить сам диск и коробку к нему, напечатать вкладыш. Богданович тебе говорил, сколько это стоит?

— Рубль восемьдесят, — неохотно вспомнил Толик. — С коробкой. Он говорил, у них свой изготовитель.

— Рубль восемьдесят. А за запись и за свою долю студия сколько берет, дядь Толь?

— Копеек девяносто с диска, кажется… Ромка, я же не записывал!

— Ничего, я запишу, — кивнул я и записал. — На авторские для расчета заложим копеек шестьдесят. Исполнителям, а в сборнике не один человек, тоже копеек шестьдесят. Складываем.

— Ну и сколько остается? — Толик уже не улыбался, почуяв, куда ветер дует.

— Остается тебе, дядь Толь, от силы рубль с диска. Не три. Продашь все триста, получишь триста рублей. Не продашь…

— Прогоришь ты, дядь Толь, — злорадно закончила за меня Таська из-за спины.

— И это если по-хорошему, — добавил я. — А по этой бумаге тебе еще и остаток выкупать. Продал двести, сто вернулось из магазина, вот ты их и купишь у студии по ее же цене.

За столом стало тихо. Вытерев руки полотенцем, мать открыла было рот, но я поднял ладонь, в зародыше прерывая ее обличительный монолог.

— Мам, погоди. Дядь Толик еще ничего не подписал, так? — Толик мотнул головой. — Значит, его пока не обманули. Только попробовали.

— Попробовали, — эхом отозвался он и потянул к себе договор. — Ромка, да я же не… Тарас Богданович же со мной как с человеком разговаривал. Даже коньяк открыл!

— Идея, может, и рабочая, дядь Толь, вот только тебя не идея подводит. — Я постучал пальцем по пункту про выкуп. — А условия договора.

Отец сложил газету, встал и, подойдя к столу, взял бумаги. Читал он недолго, потому что искал, похоже, одно место и нашел его сразу.

— Это как у нас в порту с нарядами, — проговорил он, возвращая листы. — Сначала подпиши, потом узнаешь, во что впрягся. Оль, налей ему чаю. Видишь, побледнел человек.

Толик и правда спал с лица, а потом, наоборот, покраснел и обиделся. И, что показательно, не на того, кто его облапошить пытался, а на меня.

— Ты меня за дурака держишь, Ромка? — набычился он вдруг, глядя в чашку. — Я, между прочим, всю неделю к этому Богдановичу ходил. Он мне и студию показал, и как у него там поют, дал послушать…

— Я тут при чем, дядь Толь? — пожал я плечами и подвинул к нему свой листок с раскладкой. — Это они тебя развести хотели. Причем, думаю, даже не на глупость понадеялись, а на нетерпеливость. Все же тебя знают, ты, как загоришься, уже остановиться не можешь, обещания слышишь, а условия читать перестаешь. На этом всех новичков ловят.

Слова о том, что за дурака его тут не считают, подействовали благотворно. Великий махинатор еще поерзал немного, поскрипел зубами, глядя на мои цифры, и наконец вздохнул.

— И что, все? Отбой?

— Почему отбой? — удивился я. — Записать три песни я не против. Только договор будет другой. Мы сейчас распишем условия, а завтра ты отнесешь их Богдановичу. Примет — я в деле. Не примет, значит, ему не сборник на самом деле нужен, а ты, с которого он стрясет потом за нераспроданный остаток.

Обнадеженный Толик тут же воспрял духом, и мы стали переписывать. Вернее, писал я, а он торговался за каждую строчку, потому что легко расставаться с мечтой не умел.

— Первое, дядь Толь. Никаких моих денег, родительских сбережений и семейных гарантий. Ни рубля.

— Это само собой! — даже обиделся Толик. — Я разве просил?

— Ты не просил, а вот договор требовал, — хладнокровно осек его я. — Второе: остаток тиража ты не выкупаешь, за возвраты из магазинов не отвечаешь. Третье: тебе платят только с реально проданных и оплаченных дисков, а не с отгруженных.

— А если магазин возьмет и не заплатит, Ромка? — забеспокоился Толик.

— Тогда это забота студии, а не твоя. Четвертое: письменный отчет о продажах, и не на словах, а с накладными из магазинов, сколько взяли и сколько оплатили. Пятое: расходы студии должны быть перечислены заранее, отдельным листом, и после подписи измениться не могут. Шестое: твоя доля должна быть не половина от того, что останется, а твердая сумма с каждого проданного диска. Седьмое: тираж триста дисков и ни одним больше, и без допечатки.

— Ромка! — взмолился Толик, чувствующий, что протолкнуть договор в таком виде у него не хватит авторитета. — А если пойдет? Если на всем побережье спрашивать начнут?

— Пойдет — сядете и подпишете новый договор, на новых условиях, — отрезал я. — А не так, чтобы они допечатывали хоть десять тысяч, а ты потом бегал по магазинам. Дальше. Запись нельзя передавать, переиздавать и пускать отдельно от сборника. Имя мое и фотографию в рекламе не использовать. На лицевой стороне только «Голоса побережья», без моей рожи.

— Так ведь в этом и суть! — вырвалось у Толика. — Кто там этих молодых знает?

Вот именно. Собственной физиономии на каждом лотке вдоль всего побережья мне только не хватало, да еще и с чужими песнями.

— А я не продавец. Я один из исполнителей, дядь Толь. Так и запишем: получаю только исполнительскую и аранжировочную долю, и все. Авторское вознаграждение по всем трем песням идет отдельной строкой и мне не перечисляется.

— Как это не перечисляется? — опять не понял Толик. — Ты же их поешь!

— Пою-то я, но не писал. Кто писал, я скажу Богдановичу сам, дядь Толь, у него на такие случаи должна быть своя бумага. — Я написал следующий пункт и подчеркнул его. — После пробной записи я вправе отказаться, причем без всяких штрафов и обид.

— А это зачем? — насторожился он.

— Затем, что я сначала послушаю, что получилось, и, если выйдет плохо, такое на диск не отдам. Стыдно.

Толик поворчал, но кивнул, и я дошел до последнего пункта. Он мне дался труднее