"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Это и стало ошибкой.

Владимир вдруг резко обернулся — будто почувствовал приближение опасности, как зверь, которому нельзя подходить со спины. Лицо его перекосилось, мышцы напряглись, пальцы вцепились в кубок сильнее, чем было нужно.

Глаза встретились — злые, уставшие, чужие. Воздух в этот миг стал острее, вокруг сразу стихло несколько голосов, кто-то невольно посмотрел в их сторону, почувствовав в этой резкости что‑то недоброе.

Слуга замер, едва не выронив полотенце. Внутри у него всё сжалось — он знал, что зря подошёл так близко, но уже не мог ни отступить, ни оправдаться.

— Ты чего… ты… стой… — слова путались. — Что ты жмёшься? Я сказал — подай мясо. Мясо! Ты глухой?

Слуга виновато кивнул, опустив глаза, осторожно поднял поднос обеими руками, будто надеясь этим жестом смягчить чужую злость или хоть чем‑то занять свои дрожащие пальцы. В зале на секунду стало тише: за этой суетой вдруг сквозило что‑то тревожное, готовое вспыхнуть.

Но Владимир внезапно застыл, будто весь мир вокруг замер вместе с ним. Он уставился на поднос, потом на слугу — взгляд стал тяжёлым, непроницаемым. В следующую секунду что‑то внутри него будто оборвалось: всё накопленное раздражение, усталость, злоба вырвались наружу. Рука рванулась вперёд, и он с силой ударил кулаком снизу по подносу.

Посуда взлетела. Куски жареного мяса, хлеба, ломти сала высыпались из блюда, словно горсть камней: что‑то с глухим стуком упало на лавку, что‑то шлёпнулось на пол, один огромный кусок вылетел по дуге прямо в костёр. Там он зашипел и вспыхнул коротким синим пламенем, наполнив воздух запахом горелого жира и дыма.

По залу разлетелись ошмётки. Несколько гостей инстинктивно пригнулись, кто‑то успел выставить руку, чтобы защитить лицо, кто‑то громко выругался. Одна из костей ударилась о стену, покатилась под лавку, где тут же её подхватила собака.

Владимир стоял, тяжело дыша, рука его ещё дрожала от удара. Лицо налилось кровью, скулы сжались, глаза метали короткие, злые взгляды — на всех и ни на кого сразу. Слуга, пошатнувшись, едва удержался на ногах, поднос звякнул и рухнул у его ног. Он даже не попытался нагнуться за ним, только замер, побледнев и не зная, что теперь делать.

— Я сказал жаркое! — завопил Владимир так громко, что в зале сразу стихли шёпоты. — А это что? Это что? Это… это холодное! Холодное, мать твою! Ты мне холодное принёс?!

Слуга опустился на колени, пытаясь собрать разлетевшиеся куски.

— Княже… там… другое… я сейчас… я принесу другое…

— Сейчас? — Владимир шагнул к нему, цепляясь сапогом за шкуру, но удержался. — Сейчас? Сейчас он принесёт! Слышали?! — он развернулся к дружине. — Я тут князь или кто? Мне несут холодное! Холодное мне! На пиру!

В зале на миг повисла неуверенность: кто-то неловко хмыкнул, другой отвёл глаза, спрятался за рогом с мёдом, третий уткнулся в стол, делая вид, что занят жеванием. Гул стих — настороженность пробежала по лицам, дыхание замерло у ближайших к князю.

Слуга, бледный, растерянный, торопливо опустился на колени, вытянул руку к одному из кусков мяса — маленькому, перепачканному золой. Пальцы его тряслись, ногти были чёрные от сажи. Он попытался ухватить обрывок, надеясь незаметно собрать хоть что-то и скрыться от чужого взгляда.

Но Владимир не дал даже этого.

Он резко шагнул вперёд и без всякой спешки, почти лениво, опустил каблук прямо на вытянутые пальцы. Давление было не случайным — жёстким, намеренным, с той особой силой, которой давят тех, кто не смеет ответить. Под сапогом слугины пальцы распластались по полу, грязь впиталась в кожу, костяшки побелели.

Слуга взвизгнул — тонко, хрипло, сдавленно, будто воздух не проходил сквозь горло. Он попытался отдёрнуть руку, но Владимир только сильнее навалился сверху, перегнувшись вперёд, опершись коленом о лавку. В лицо ему ударил запах пота, мёда, перегара — и ещё чего-то, сырого, человеческого.

Владимир смотрел сверху вниз, зрачки были узкими, губы сжаты в тонкую линию. Он давил не просто на руку, а на всё, что этот человек в себе нёс — на страх, на унижение, на молчаливую привычку к боли.

— Ты руки мне портишь еду? Ты эти руки… мне… портишь? Которые я кормлю? А? Скажи!

Слуга тряс головой.

— Княже, прошу… прошу тебя… отпусти… больно…

— Больно? — Владимир наклонился ещё ниже, выдыхая на него кислым, сладким перегаром. — Тебе больно? Тебе?! А мне что, приятно, что ты мне холодное мясо принёс?!

Слуга задыхался так, будто ему на грудь положили камень. Он не мог ни нормально вдохнуть, ни крикнуть по-настоящему — только выдавливал из себя тонкий, сорванный звук, который тут же тонул в липком воздухе горницы. Пальцев уже почти не было видно: сапог перекрыл их целиком, а между кожей сапога и бледной, грязной кожей руки выступила кровь — сначала точками, потом тонкой, упорной полосой, как из раздавленного плода. Она набухала медленно, тёплая, густая, и капля сорвалась на пол, смешалась с жиром и крошками.

Кира стояла в тени у стены, почти растворившись в темноте. Свет от очага и свечей не доставал до неё — только иногда по щеке пробегал слабый отблеск, и тут же исчезал. Она не дышала, или ей казалось, что не дышит. Внутри всё сжалось до одной мысли — короткой, обжигающей: «Он сейчас… он может… он не остановится…» Это была не философия, не вывод — просто животное знание, как холод под кожей.

Слуга, собрав остатки сил, попытался вырвать руку. Тело его дёрнулось, плечи вздрогнули, он рванулся назад, как зверь из капкана. Доски под ним скрипнули. На миг показалось, что он почти вырвался.

И Владимир ударил его второй ногой — в плечо.

Удар был сильный, резкий, отчаянный, будто ему нужно было не просто наказать, а выплеснуть из себя что-то, что уже не помещалось внутри. Слугу бросило набок, он ударился виском о пол, рот раскрылся в немом крике. Но сапог на пальцах остался. Нога Владимира даже не дрогнула — он продолжал давить, будто удерживал не руку, а сопротивление, которое не мог позволить себе увидеть в этом зале.

Дружина молчала.

Никто не поднялся. Никто не сказал «хватит». Никто даже не вздохнул громче обычного. Только где-то в дальнем углу продолжали дожёвывать, кто-то медленно опрокинул кубок, стараясь не смотреть.

Кто-то отвёл взгляд, уставившись в стол, словно там было важнее — жирные разводы, обломки