"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

в горле, как он сглотнул, будто проглатывал слова вместе со слезами. Он медленно опустил руки. Лицо было мокрое, грязное, с размазанными полосами — мёд, сажа, соль. В свете очага щека блестела, как будто её облили водой. Глаза красные, воспалённые, ресницы слиплись.

Он не смотрел на дверь теперь. Смотрел куда-то в пол, в тёмные доски, будто там была подсказка, ответ, оправдание. Но доски молчали.

И вдруг, как будто не выдержав этой тишины, он прошептал. Почти беззвучно. Даже не как князь говорит — как человек разговаривает сам с собой, когда уверен, что его никто не слышит:

— Почему… почему всё выходит так? Почему… я… всегда… порчу?

Слова были рваные, с паузами, он будто на каждом слове спотыкался, и эти паузы звучали громче самих слов. В этом шёпоте не было угрозы, не было приказа. Была усталость, стыд и какая-то растерянность, страшная именно своей простотой.

Он провёл ладонью по лицу ещё раз — уже слабее, почти нежно, будто пытался стереть не слёзы, а саму мысль. Потом прижал пальцы к губам, чтобы не всхлипнуть снова, и тихо выдохнул в ладонь.

Кира в тени не шелохнулась. Но внутри у неё всё дрогнуло — не жалостью, а тяжёлым пониманием: он сейчас искал не ответа даже, а кого-то, кто скажет, что он не чудовище. Что всё можно поправить. Что есть путь назад.

А пути назад не было.

Светлица тонулa в полутьме: единственная лучина в углу догорала у стены, пламя жило неровно, красноватым дрожащим язычком, будто пульсировало вместе с чьим‑то дыханием. Тени ползали по потолку, по неровному полу, путались в ногах, ложились пятнами на лавку и голые доски стен. Воздух стоял тяжёлый, влажный, в нём смешались запахи застоявшегося мёда, пролитой браги, сырой шерсти и сырости дерева — всё это наваливалось на голову, давило на виски, как горячая повязка.

Кира стояла у лавки, обеими руками держалась за её шероховатый край. Костяшки побелели, ногти впились в дерево. Она старалась не дрожать — не выдавать ни страха, ни усталости, ни ту боль, которая сидела внутри, глухо и упрямо. Глаза её были полны тени: взгляд застывший, усталый, тяжёлый, как ночь за окном. На плечи спадал платок, в складках которого запутался тусклый свет.

Владимир стоял напротив. Его фигура казалась неуклюжей, шаткой, как будто тело не слушалось: плечи сгорбились, шея ушла вперёд, спина напряжена, будто он пытался удержать внутри что‑то такое, что грозило прорваться наружу при первом неосторожном слове. Лицо было бледным, на лбу — блестящий пот, волосы растрёпаны и влажны. Щёки горели, губы сжаты в тонкую линию, а на висках багровели пятна.

Он дышал резко, будто каждый вдох был отдельной битвой: воздух с шумом врывался в грудь и вырывался обратно, не принося ни облегчения, ни покоя. Взгляд метался по комнате: от стены к Кире, от пола к потолку, от дрожащего света к собственным рукам. Иногда он застывал на её лице, но тут же отводился, не выдерживая.

Внутри Владимира что‑то кипело — злость, стыд, тревога, усталость, что‑то ещё, чему не было имени. В его движениях была тяжесть, будто за спиной висел невидимый груз, не дававший ни выпрямиться, ни присесть, ни даже сбросить с себя эту душную, липкую ночь.

Кира стояла неподвижно, дыхание у неё было неглубоким, поверхностным. Она вслушивалась в каждый его вдох, в шорох ног по полу, в треск лучины. В этой тишине любые слова казались слишком громкими, любая попытка говорить могла стать искрой для чего-то большего.

Владимир наконец замер. В глазах мелькнуло что‑то хищное, уязвлённое, но он снова опустил взгляд, сжал кулаки, так что суставы побелели. Весь он был сейчас — на грани: между гневом и отчаянием, между тем, чтобы всё разрушить, и тем, чтобы просто исчезнуть.

— Ты… — он ткнул в неё пальцем, — ты опять… опять на меня так смотришь… будто… будто я тебе кто? Чужой какой-то?

Кира молчала.

— Говори! — он сделал шаг. — Говори, что ты там… думаешь!

Она тихо выдохнула.

— Я думаю, что ты меня пугаешь.

Слово «пугаешь» — короткое, почти случайное, сказанное не громко, не с вызовом, а как констатация — будто перерезало в нём последнюю тонкую нитку, на которой ещё держалось что-то человеческое. Владимир дёрнулся всем корпусом, как от удара током. На секунду он застыл, будто не веря, что это слово прозвучало вслух, что оно теперь существует между ними. А потом шагнул.

Раз — тяжело, резко, почти без контроля.

Ещё раз — ближе.

Кира инстинктивно отступила, плечом упёрлась в лавку, в холодную стену за ней, в угол, где тень была гуще. Отступать было некуда — дерево упёрлось в спину, подол зацепился за край лавки. Она даже не успела поднять руку полностью, только напряглась всем телом, как зверёк, загнанный в угол.

Кулак ударил неожиданно быстро.

Не размашисто, не красиво — коротко, резко, как удар по мясу. Костяшки врезались в лицо с глухим, тупым звуком. На мгновение всё вокруг будто стало ватным.

Потом вспыхнул белый свет — ослепляющий, выжигающий. Воздух исчез. Глаза не сразу поняли, что произошло; мозг запоздало догнал смысл, но тело уже отреагировало.

Брызнула кровь.

Тёплая, густая, она ударила в носоглотку металлическим привкусом. Кира качнулась, как будто пол ушёл из-под ног. Мир поплыл: красноватое дрожание лучины распалось на пятна, стену повело. Она не сразу поняла, что это её собственная кровь, что это её лицо сейчас ломит от удара, что боль ещё только поднимается — тяжёлая, жёсткая, распирающая.

А потом боль ударила, как волна.

Резкая, режущая, до звона в ушах. В носу сразу потекло — тёплое, липкое, плотное. Кира схватилась за лицо обеими руками, ладони мгновенно стали мокрыми. Она согнулась пополам, пытаясь удержаться на ногах, но ноги не слушались. Колени подломились, и она почти упала — опустилась резко, неловко, ударившись о край лавки бедром.

Её дыхание вырвалось хрипом — коротким, пустым. Она втягивала воздух через рот, но он был горячий и густой, пах мёдом и сыростью, и теперь ещё — кровью. Кровь стекала по пальцам, капала на пол, оставляя тёмные точки на досках.

Перед глазами всё ещё плавала белая вспышка. В голове шумело, как после удара по ушам. Она держала лицо руками, прижимала, будто могла так остановить и боль, и кровь, и то, что случилось. Плечи дрожали, но она не плакала — просто пыталась не упасть совсем, не потерять сознание.

Сверху, где-то