Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

Я спустился. Встал у нижней плоскости. Захаров остановился в двух шагах: «Товарищ лейтенант».

— Слушай, — сказал я и стал говорить коротко, не глядя на него прямо, — глядя на крыло. — Дистанцию держал хорошо. На развороте резал. Это плохо. Если сзади «мессер» — ты его подаришь. По крену иди за мной, не рисуй своё. Угол на заходе был ровный. Вывод во втором — раньше, чем в первом, это правильно. На третьем выводи ещё раньше. Посадка жёсткая. Завтра поработаем посадку. Понял?

— Понял, товарищ лейтенант.

Он сказал это ровно, по-уставному, и немного помолчал. Я уже отвернулся к Прокопенко, сказать про левый триммер, который во втором заходе не дотянулся до конца. И тогда Захаров за моей спиной сказал ещё одно слово.

— Командир.

Не как обращение, не как «товарищ лейтенант» — другое. Просто слово, поставленное в воздухе после паузы. Я не повернулся. Сказал в сторону Прокопенко: «Левый триммер сегодня недотянул. На втором заходе». Прокопенко отозвался от своего лючка коротко: «Гляну, командир».

Захаров постоял ещё секунду за моей спиной — я слышал, что он стоит, — и пошёл к своей машине, к технику, который уже лез на крыло смотреть посадочные.

Двадцать седьмого опять летали — по той же балке, теми же двумя заходами. Захаров посадку отработал чище: задний коснулся первым, как положено. На разборе я сказал ему «лучше», и больше ничего. Беляев в этот вылет не пошёл — остался на земле с Бурцевым, и они вместе полдня сидели у тыловой палатки над списками. Прокопенко мимоходом мне сказал: «Командир, ящики начали складывать иначе. К стенке, с креплениями. Пакуют надолго». Я не ответил — понятно было и без слов. Только перед сном поймал себя на том, что чаще обычного оглядываю землянку: где у нас что лежит, что собирать в первую очередь, что во вторую. Привычка, которая раньше была не моей, а Соколовской, — теперь становилась моей.

Двадцать восьмого Дуся на завтраке сунула мне в руку сложенный пополам конверт.

— Соколову. Вчера привезли. Я тебе после ужина приберегла, чтоб не забыл взять.

Я узнал почерк: крупные ровные буквы Тани, сестры. Конверт был мятый, штемпель смазан — видно, лежал у кого-то на столе долго. Сунул его в нагрудный карман к кисету и вернулся к каше.

Письмо распечатал вечером, в землянке, при керосиновой лампе. Лист серый, в линейку, вырванный из ученической тетради. Я узнал и тетрадь — у Соколова в его блокнотах такая же бумага.

Танька писала всего полстраницы.

«Лёша, здравствуй. У нас всё ничего. Мама пока сама ходит, на огород выходит, картошку убираем. Школа открылась с опозданием на месяц, я хожу в восьмой. Папа на МТС с утра до ночи. От тебя писем нет давно, но я знаю, что почта плохо ходит, я не сержусь. Береги себя. Пиши, когда сможешь, хоть строку. Танька».

Под подписью был ещё один росчерк — старательный, отдельный, чёрным карандашом: «Целую. Твоя сестра». Это она дописала отдельно, помедлив, после основного — я видел по нажиму. И этот отдельный росчерк делал письмо вдвое тяжелее, чем сама короткая заметка про маму, картошку и школу. Я подумал: Тане сейчас четырнадцать. Через четыре года ей будет восемнадцать, и если бы можно было ей сказать сейчас, что между «четырнадцать» и «восемнадцать» уляжется такая длина, какая у других укладывается за тридцать лет, — я бы не сказал. Пусть будет картошка, школа и «не сержусь».

Я сложил лист, сунул обратно в конверт. Конверт в кисет не клал — не место. Положил в полевую сумку, в боковой карман. Отвечать сегодня не стал. Завтра. Или послезавтра. Когда будет ровный стол и время на полчаса.

Гладков пришёл с гармошкой через час, когда я уже сидел у стола и смотрел на лампу. Чехол расстегнул не сразу — постоял у входа, подержал гармонь на руках, как будто решал: сегодня или ещё не сегодня. Потом сел в углу, на свою койку, развернул чехол окончательно. Он не играл с двадцать третьего. Ровно пять дней молчания.

Заиграл тихо, без слов, что-то длинное и протяжное — я не сразу узнал. Потом узнал: «По долинам и по взгорьям». Старая. Гражданская ещё. Он крутил её медленнее, чем положено, без задора, как колыбельную. Морозов, который сидел напротив на своей койке и собирался чистить пистолет, оставил пистолет в чехле, не достал. Филиппов на своей койке перевернулся на спину, закрыл глаза и лежал так, будто слушал не гармошку, а паузы между нотами.

Я достал кисет. Положил перед собой на стол. Открыл, взял щепоть табака на бумагу, скрутил. Вышло уже ровнее, чем в первый раз, — пальцы привыкли. Дым у этого табака был мягче, чем у нашей махорки, со следом чего-то сладкого. Я предполагал — донник. Степан Осипович не говорил, что подмешивает.

Гладков перешёл с «По долинам» на что-то ещё более тихое, без слов — мелодию я не сразу узнал, какая-то протяжная, может, не русская. Между переходами он коротко глянул в мою сторону и сказал — не громко, не для всех, скорее себе:

— Шо, командир, табачок у Степана Осиповича был с характером.

И снова заиграл. Я не ответил. Слово я услышал — то же, что у Захарова утром. У Гладкова оно прозвучало по-другому: без усилия, привычно, как будто он его произносил не первый раз, а сотый.

В дверь, не открывая её до конца, заглянул Прокопенко. Постоял на пороге — лица почти не видно в тени, видна была только рука с тряпкой, висящей вдоль бедра. Послушал гармошку и сказал негромко: «На вечер всё, командир. Семёрка к утру». Я ответил «хорошо», и он секунду помедлил у двери и закрыл её за собой негромко.

Гармошка тянула медленно. Я докурил, погасил окурок в железной крышке от консервной банки на столе.

За лесом — на западе, за полосой, за тёмной кромкой ельника — что-то ударило. Один раз, тяжело, на низких частотах, с дрожью в воздухе. Потом ещё раз, чуть в сторону. Потом сразу несколько — длинно, неровно, накладываясь. Это была не одна батарея и не две.

Я встал, вышел за дверь землянки.

Снаружи было прохладно, темнее, чем казалось внутри. На западе вспышек ещё не было видно — только звук, и звук этот шёл волнами, складывался и