"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Звук шагов отдавался эхом — пустым, как в склепе. Где-то в глубине двора мелькали тени, шептались приглушённые, неразличимые голоса. Свет был серым, болезненным, будто небо сожгли и не осталось ни солнца, ни ночи, ни прощения.

— Отец, — сказал кто-то сзади.

Он резко обернулся — по спине прошёл холод, будто задел за острый камень. Прямо рядом стоял Братислав — не мальчик, каким помнил его Владимир, а взрослый, высокий, широкоплечий, с тяжёлой осанкой, в которой не было ни мальчишеской неуклюжести, ни прежней мягкости. На лице — резкие черты, скула выдавалась упрямо, нос прямой, губы поджаты. Глаза смотрели прямо, с чуть заметным вызовом, в них сквозила та тяжёлая уверенность, какая бывает у тех, кто привык, что его слушаются — без лишних вопросов, без споров.

На нём — плотная, тёмная одежда, по которой видны были пятна: то ли грязь, то ли кровь. Волосы длиннее, чем у отца, откинуты назад, чуть лоснятся от сырости. Ладони большие, сильные, вены проступают даже на тыльной стороне. Он стоял прямо, твёрдо, будто сам был этим камнем двора, частью нового, чужого мира.

Владимир встретился с ним взглядом — в груди будто споткнулся о собственное сердце. Он открыл рот, хотел что-то сказать, обратиться к нему, по‑отцовски или хотя бы по‑человечески, но слова застряли в горле, не вышли, будто что‑то плотное и острое перехватило голос изнутри. Воздух стал гуще, в горле сдавило, будто чья‑то рука держит за шею, не давая ни вздохнуть, ни выговорить.

Братислав не отвёл глаз — смотрел внимательно, с холодной, взрослой решимостью, как смотрят на тех, кто больше не имеет права ни на вопросы, ни на объяснения. Между ними был только этот липкий, кровавый камень, да воздух, насыщенный чужой виной и невозможностью объяснить, что всё давно вышло из‑под контроля.

— Отец, — повторил Братислав спокойнее. — Это… это всё нужно. Ты же знаешь.

— Что… что ты сделал?

Взгляд Братислава вдруг ушёл в сторону, тяжело, будто ему надоело смотреть в лицо прошлому. Владимир невольно последовал этим взглядом — и только тогда увидел то, что пряталось в тени у стены.

Там, на острых, запачканных кровью камнях, неестественно вытянувшись, лежало тело. Сначала не узнал — свет был скудный, черты смазаны, но стоило шагнуть ближе — сердце в груди сжалось ледяным кулаком.

Это был Мстислав. Младший, вечно беспокойный, смеющийся громко, по-щенячьи, будто мир создан для смеха, а не для страха. Сейчас он был неподвижен, чужой. Лицо чуть повернуто в сторону, волосы растрёпаны, как всегда после драки, щека прижата к камню, губы приоткрыты — словно вот-вот сорвётся новая шутка, но из горла не идёт ни звука.

Глаза распахнуты широко, невидящие, стеклянные. В них осталась тень удивления, будто он так и не понял, что случилось. Рот приоткрыт, губы посинели, на подбородке темнеет засохшая кровь. Кулаки сжаты, на костяшках — ссадины и грязь, будто до последнего отбивался, не хотел сдаваться.

Тело Мстислава, ещё недавно горячее, живое, теперь было всего лишь тяжёлой, молчаливой обузой на этих камнях. И откуда-то снизу, из разорванной рубахи, уже медленно тянулась густая, тёмная лужа крови. Воздух рядом был особенно тяжёлым — металлический, прелый, с примесью горя, которое нельзя высказать.

Владимир стоял, не смея ни подойти, ни отвернуться, и только чувствовал, как сердце опускается всё ниже, словно за этим телом он сам перестал быть живым.

— Это… — выдохнул он. — Это кто приказал?

— Я, — ответил Братислав слишком легко. — А кто должен был? Ты? Ты же всегда тянул.

Он сделал шаг — уверенный, хищный.

— Это трон, отец. Тут нет… нет вариантов. Или они — или я.

Слева, почти из-под стены, донёсся слабый, сдавленный стон — не крик, не зов, а такой, каким стонут, когда не хватает сил даже на боль. Звук будто прошёл сквозь толщу камня, резанул тишину, выдернул Владимира из оцепенения.

Он резко обернулся — сердце подпрыгнуло, дыхание перехватило. Там, в полутени, у самой стены, пытался приподняться Святополк. Его правая рука дрожала, скользила по липкой, замаранной крови каменной плите, вторая неловко подгибалась под грудь, не слушалась. Лицо было измазано грязью, по лбу стекала алая струйка, одежда вся в пятнах, словно его тащили по земле. На виске синяк, губы надорваны, зубы в крови, но глаза — живые, напряжённые, упрямые.

Святополк, опираясь на дрожащую ладонь, с трудом отрывал корпус от земли, ноги подгибались, движения выходили неуклюжими, будто каждое давалось с огромной болью. Щёки впали, подбородок дрожал, дыхание было тяжёлым, со всхлипом на каждом выдохе. Грудь ходила неровно, плечо подёргивалось, будто он и сам не верил, что остался здесь, среди камней, а не ушёл туда же, где лежит Мстислав.

Владимир почувствовал, как сдавило горло — страх и вина пронзили его до основания. Словно весь двор, вся эта каменная пустота вдруг наполнилась чужим стоном, болью, звоном крови, которая никак не впитывалась в землю. Он хотел было броситься к брату, поднять его, что-то сказать, но слова застряли, не вырывались наружу, как будто воздух вокруг стал густым, вязким, не пропускал ни звука, ни дыхания.

— Братислав… — прохрипел он. — Не надо… я же… мы же братья…

Братислав даже не посмотрел в его сторону.

— Он мешал, — бросил он. — Все мешали. Ты же говорил: слабость губит. Я просто… слушал.

— Я такого не говорил! — выкрикнул Владимир.

Братислав усмехнулся — точно так же, как иногда усмехался Владимир сам, когда был моложе.

— Как не говорил? Ты говорил всё время.

В ладони у него оказался нож — короткий, широкий, явно охотничий, с тёмным, местами закопчённым лезвием. Рукоять впилась в его пальцы, ногти оставили белые полосы по дереву. На клинке кровь уже подсохла, но металл всё ещё блестел, улавливая тусклый свет над двором. Кончик был сколот, по обуху тянулись зазубрины, видно — ножом уже пользовались не раз и не по назначению.

— Говорил, что мир — это трофей. Что родня — это ступень. Что власть — это кровь.

— Я… — Владимир покачнулся. — Я не… я не учил тебя убивать братьев.

— Нет? — Братислав наклонил голову. — А сам кого убил?

Он шагнул ближе.

— Давай, отец. Скажи мне: почему тебе можно, а мне — нельзя?

Воздух во дворе сгустился,